Чтение онлайн

Деревянные лампы погасли, подавленные.

Затем она обрушилась на него.

Она омыла его конечности, проникла в рот, горло и наглазники; это было жесткое физическое вторжение, как будто в него вдавливались кулаки. Он ничего не мог видеть, слышать или пробовать на вкус. Он запаниковал и закрутил головой взад-вперед, пытаясь извергнуть мерзкую гадость из легких. Но, конечно, он не мог ее вытолкнуть; он был погружен в этот плотный, непригодный для жизни материал - в слой толщиной в девяносто метров.

Его легкие расширились, разрываясь от напора.

...И

они нашли воздух. Фрагменты, занозы воздуха, которые жалили, пробиваясь из его легких в капилляры. Его грудная клетка вздымалась, увлекая за собой жидкость вокруг него. Здесь был воздух, но с незначительной долей его нормальной плотности.

Черт возьми, может быть, я смогу выбраться из этого....

Затем началось горение.

Это было по всему его телу, как тысяча иголок. И внутри него тоже - клянусь колесом!
– обжигающее в легких и желудке; оно затопило капилляры, проходившие по его телу, превратив сеть тонких трубочек, пронизывавших его, в массу боли, каждый нитевидный капилляр был наэлектризован им.

Слишком плотный. Слишком плотный...

При таких экстремальных значениях плотности и давления ядра олова на всех поверхностях его тела искали новую стабильную конфигурацию. Ядра отделялись друг от друга и распадались на составляющие их нуклоны, которые затем устремлялись в огненный воздух в поисках единственного огромного гиперядра, заполнявшего сердце Звезды... Бзиа растворялся.

Он пнул жидкость, погружая в нее ноги. Он почувствовал тупой удар, когда ударился обо что-то головой. Должно быть, это была стенка колокола. Он почувствовал смутное удивление, обнаружив, что от знакомой внешней вселенной осталось что-то за пределами этого царства боли и растворения. Но он сумел сдвинуться с места. Он начал грести.

Он провел рукой по жидкости, изобразил на груди знак колеса. Он не мог видеть, но мог дышать и мог грести. Он собирался выбраться отсюда.

Он ударился верхней частью лица. Тогда он, должно быть, стоял лицом к задней стенке кабины; должно быть, его развернуло поступающей из мантии жидкостью. Он повернулся, развел руки за спиной по стене. Боль затмила его прикосновение, но он мог чувствовать изгиб стены, круглый профиль окна. Он представил себе кабину, какой она была в то последнее мгновение перед тем, как открылся люк. Хош был где-то справа от него.

Он оттолкнулся от стены и сделал гребок в ту сторону, нащупывая дорогу перед собой.

Его руки что-то нащупали. Это должен был быть Хош. Он провел руками по груди и голове Хоша; Хош не ответил. Кожа Хоша осыпалась под прикосновениями Бзиа - или, может быть, это была плоть собственных пальцев и ладоней Бзиа.

Он нашел руку Хоша и сжал ее в своей руке.

Два сильных гребка, и он обнаружил открытый люк. Он все еще был слеп, и его осязание слабело - возможно, с ужасом подумал он, оно никогда не вернется; даже если он выживет, возможно, ему придется жить в этой оболочке боли, без света и звука... Но он чувствовал край люка, осколки, оставленные храбрым пинком Хоша.

Он попытался выпасть вперед, за пределы колокола, но что-то

удерживало его. Что-то твердое, неподатливое, что давило ему на грудь и ноги - обручи вещества сердцевины, обернутые вокруг колокола. Он уперся ногами в нижний обруч, схватился за верхний онемевшей рукой и попытался выпрямиться. Его поясницу, и без того травмированную, пронзила боль. Он почувствовал резкое движение, когда обручи разъехались в стороны. Он поднял ноги и позволил своему телу скользнуть вперед через щель; он поднял руки над головой и почувствовал, как обмякшее тело Хоша задребезжало по обручам, следуя за ним.

Он вывалился из колокола, увлекая за собой надзирателя.

Ему нужно было найти хребет. Он повернулся влево и ударил ногой. Он крепко держал Хоша за руку - по крайней мере, ему так казалось; теперь до него доходила только боль в руках, ногах и лице. Он почувствовал, как что-то шепчущее тянет его собственное тело... Нет, подумал он, это было нечто большее; тысячи отдельных рывков впивались в его плоть, словно крючья, впивающиеся в кожу. Его плоть, медленно осознал он, осыпалась с него, когда он взмахнул рукой.

Он вытянул вперед свободную руку. Его зрение исчезло, оба наглазника теперь были бесполезны. Это был обратный путь к хребту, насколько он помнил, с того момента, как колокол был оторван волнами магполя. Конечно, с тех пор он был без сознания. Колокол мог даже перевернуться вверх дном...

Но у него не было никаких других предположений. Он замахнулся на растворяющую жидкость, стараясь не прикидывать, как далеко он отплыл от колокола, насколько дальше, прежде чем убедится, что промахнулся мимо хребта.

К счастью, боль, казалось, уменьшалась. Жжение, разложение его плоти, должно быть, повредило сами нервные окончания. Скоро он действительно окажется изолированным внутри своего тела.

Что ж, я больше никогда не буду заниматься серфингом. Или ваять. Или, и теперь его внутренняя улыбка погасла, или ощущать женскую кожу.

Он почувствовал новый укол боли в вытянутой руке, бесполезном обрубке кисти. Рука подогнулась, оттесненная назад чем-то твердым.

Его тело столкнулось с твердой поверхностью. Он попытался ощупать грудь, бедра и лицо.

Хребет. Благословенный хребет.

Он провел свободной рукой по поверхности, пока она за что-то не зацепилась. Вот, у него это было - кабель колокола. Он сделал из своей руки крюк и обогнул им кабель. Все еще вяло таща за собой Хоша, он прижался к деревянной поверхности хребта и снова начал грести по всей его длине, используя кабель в качестве ориентира.

Какая ирония, подумал он, если бы он греб не в ту сторону, вниз, к сердцевине.

К тому времени, когда его извлекли из жидкости, он был почти изолирован от мира, внутри омертвевшего тела. Он чувствовал себя таким же осознающим, таким же бодрым, как всегда, но больше почти ничего не ощущал. Даже боль теперь прошла. Но он чувствовал, как расширяется его грудная клетка, втягивая разреженный, очищающий воздух, и он чувствовал, как магполе сжимает его живот, его центр.