Чтение онлайн

— Насчет его порядочности я заблуждался, каюсь. А то, что он умный, я и сейчас готов подтвердить. Потому он и готовит себе запасной аэродром. Это я дурак, в Россию деньги вкладываю, надеюсь на ее будущее. А предусмотрительные люди вроде Либермана и Калошина рисковать не любят, заранее страхуются.

Коржаков нахмурился — на сей раз слова Березовского его задели.

— Ты, кстати, креститься не надумал, Борис Абрамович? — вдруг спросил он.

— Я? Нет. Зачем мне? Патриархия и так со мной работает, а на крещенье в прорубь нырять — спасибо, увольте. Пусть Лужок этим развлекается.

— Ну, раз ты креститься не собираешься, то дай я с божьим человеком переговорю. А

то давно уже ждет.

Березовский собирался что-то добавить, но, вероятно, решил, что на сегодня достаточно. Он проследовал к выходу, молча натянул свои узкие туфли, подкладывая под задник палец, и вышел, одарив меня прощальным кивком. Я только сейчас заметил, что один глаз у него был мертвым.

Теперь, когда мы остались одни, Коржаков отбросил дурашливость и посерьезнел. Озабоченно хмурясь, он выпил пива и, не обращая на меня внимания, вернулся к бильярду. Я ждал, пока он начнет разговор.

— Играешь, отец Андрей? — через некоторое время рассеянно спросил он.

— Плохо, — ответил я.

— Плохо, что плохо, — проворчал он. — Глядишь, партейку бы с тобой сгоняли, а то день прошел, а ничего путного так и не успел: все политика да политика. Вам, монахам, поди, и нельзя в бильярд резаться?

— Я не монах, — сказал я тихо.

— Что?

— Я не монах, — повторил я громче. — Обычный человек.

Он впился в меня своими маленькими глазками.

— Зачем же ты тут маскарад устраиваешь? Я, например, человек верующий. Со всем уважением к религии отношусь, монастырям помогаю. А ты рясу нацепил и меня обманываешь! — он рассердился.

— Простите, я не хотел никого обманывать, так получилось. У меня не было другой возможности сюда добраться... дело в том, что я... в розыске...

— В розыске? Час от часу не легче. Кто ж тебя ищет?

— Налоговая полиция по приказу Либермана и Калошина.

— Налоговая полиция да еще по приказу Калошина и Либермана! А ты не сочиняешь? Они, между прочим, серьезные ребята, Либерман с Калошиным, не шпана уличная, не беглые монахи. Это, кстати, не они тебе глаз подбили? Ну-ка, покажи, что там у тебя? Да снимай, снимай шапку, не стесняйся.

Я неохотно стянул скуфью, Коржаков внимательно меня оглядел.

— Хорош, — покачал он головой. — Что ж ты натворил, что такие большие дядьки на тебя взъелись?

Не дожидаясь новых вопросов, я рассказал ему всю нашу историю с самого начала. О том, как Лисецкий стравил Храповицкого с Гозданкером; как оскорбленный Гозданкер помчался в Москву, к Либерману, известному своими связями с руководством налоговой полиции. Об острой неприязни, которую вдруг почувствовал к Храповицкому генерал Лихачев, являвшийся дотоле нашим другом; о первых обысках и арестах сотрудников; о визите Храповицкого к Калошину, о том, как тот обещал помочь, а вместо этого дал санкцию на скандальный арест Храповицкого, обставленный Лихачевым с театральным эффектом. Я поведал и о собственной встрече с Калошиным и Либерманом в МИДе, на юбилее «Интеллектуальных систем», о моей неудачной попытке заступиться за Храповицкого, о ярости Калошина и о тех бесстыдных признаниях, которыми удостоил меня Либерман относительно своей роли в этом деле. Я закончил засадой в моем доме и побегом. Единственное, о чем я умолчал, — о поездке в Москву с Быком и бандитами и об их гибели, — это не относилось к делу.

Я старался не давать воли эмоциям, но порой меня, конечно, захлестывало, так что я даже немного охрип. Коржаков слушал меня мрачно.

— Поганая история, — подытожил он, когда я замолчал. — Все хороши: и ваши, уральские, и наши, московские. А самое поганое, что

такая же гадость по всей стране сейчас творится! Везде воровство, грабеж, передел собственности, бандитские войны, и конца этому не видно. Повылезала нечисть из щелей, и айда бить да рвать! И откуда они только взялись на нашу голову, самозванцы эти, паразиты? Терзают страну, да еще органы в свои распри втягивают! Менты давно на простых граждан рукой махнули — выживайте как можете. Они теперь олигархам служат. Кто платит, тот и командует. Резать у них на глазах будут — не моргнут. Эхма! — горько усмехнулся он. — Ведь была же когда-то великая держава! Куда делась?! Что они с ней сотворили?!

Он сделал несколько ударов, раздраженных и неточных.

— Что молчишь? — повернулся он ко мне. — Или тебе некогда было о такой ерунде думать? Ты, наверное, вместо этого серьезными делами ворочал: от Либермана с Калошиным бегал.

— Вы полагаете, что великую державу самозванцы гробят? — переспросил я. — Временщики? Что все из-за них, из-за выскочек?

— Не сами же мы себе такую кутерьму организовали! Чай, со времен татарского ига подобного бардака не было.

— При царях лучше было?

— Конечно. Россия в гору шла, боялись ее, уважали.

— Вам фамилия Скуратов говорит что-нибудь?

— Прокурор наш — Скуратов, а что?

— А Басмановы?

Он нахмурился, вспоминая.

— Переулок такой есть. А вот в честь кого назвали, убей — не помню.

— С вашего позволения, кое-что поясню. Первым нашим русским царем был Иван Грозный. Россия тогда еще только-только начинала в себя приходить после татарского ига, свой путь искала, требовались новые законы, новые формы правления. Так вот, чтоб не думалось, он создал для войны с оппозицией особую силовую структуру под названием опричнина, вы, конечно, помните еще со школы. Командовать ею он поставил неких Басмановых: отца и сына. Где он их нашел, я вам не отвечу, но развернулась семейка широко. И насиловали, и убивали, и грабили, и вырезали целыми городами.

— За какие же заслуги он им так доверял?

— А он жил с ними, обоими.

— Как жил? Как муж с женой? Брось!

— Честно. Этому есть исторические свидетельства.

— Что ж он обоих имел? И отца и сына? Выходит, он их имел, а они — всю Россию?! Фу, гадость какая! И куда ж они потом делись?

— Надоели ему, он их и казнил. Большинство выскочек либо плахой заканчивают, либо тюрьмой. Хотя есть, конечно, исключения. При Иване Грозном за пытки отвечал Малюта Скуратов — любимый царский палач, заплечных дел мастер. Очень творчески относился к своему ремеслу, всегда что-то новое изобретал. Поднялся он, как вы сами понимаете, с самого низа, но власть приобрел огромную и, в отличие от бесчисленных прочих выскочек, мирно помер в своей постели. Его зятем стал Борис Годунов, еще один выскочка, но очень умный, сумевший сделаться русским царем. Правил он в целом достойно, но как-то несчастливо; династию ему не довелось основать — помешал другой выскочка, Лже-Дмитрий, самозванец. Назвался покойным царевичем, захватил трон, годуновских детей убил, впрочем, тому еще меньше повезло: народ его растерзал...

— Ну и поделом гаденышу! Поляков сюда притащил, Москву они разграбили, в развалины превратили. Между прочим, беглый монах, не в обиду тебе будь сказано.

— Не в обиду, — подтвердил я. — И вам не в обиду. Нам всем не в обиду, что мы позволяем собой управлять таким достойным людям. Про Смутное время, которое за тем последовало, и вспоминать не хочется: кровь, грабеж, резня. Поляки, казаки, кто только страну не терзал. Потом царем стал Михаил Федорович Романов...

— Опять, скажешь, выскочка?