Чтение онлайн

— Как не обзывал?! Ты ж велел нам самим себя любить! Кто сам себя любит — как называется, а? Скажи!

— Я не велел!

— А дачки почему тогда сам жрешь, ни с кем не делишься?

— Я делюсь. Просто мне много надо! Я ж большой.

— Ты большой, а мы, получается, карлики, что ли? Парни, опять на нас поклеп! Ты, Мишаня, следи за базаром! За такие слова отвечать надо!

— Я не говорил про карликов!

— Говорил, говорил, все слышали! Думаешь, если у тебя жена с Обрубком живет, тебе все можно? Вот мы зашлем

маляву на зону, как ты на тюрьме беспредельни-чал: и гнобил нас, и опустить норовил, и жрал все подряд втихую, покамест мы голодали. Ох, и устроят тебе за это прописку!

— Я не гнобил! — протестовал Мишаня, чуть не плача.

...Федеральные новости закончились, начался местный блок. На экране появились хорошо знакомые Храповицкому должностные лица: депутаты, чиновники, директора. Еще несколько недель назад они толпились в его приемной, льстили ему и пытались подружиться. Сейчас они давали интервью журналистам, а он торчал в вонючей камере, слушая глупые шутки Сереги.

— Либо в шныри определят, либо чертом сделают, — пророчил Серега Мишане.

— Или вообще опетушат, — прибавил кто-то.

— Черт не лучше петуха! — авторитетно возразил Се-рега.

— На зоне просто так не опускают! — слезно воскликнул Мишаня.

— Других не опускают, а тебя опустят, — пообещал Серега.

— Дайте ж поглядеть! — сердито прикрикнул Паша.

— Молчу, — отозвался Серега и демонстративно зажал себе рот обеими руками.

Мишаня некоторое время мрачно сопел, уставившись в пол и глотая слезы, затем поднялся и протопал за ширму, отгораживающую парашу.

— Ты только там чего лишнего не наделай! — напутствовал его Серега.

«...Банковский мир Уральска ожидают серьезные перемены, — телеведущая сделала многозначительную паузу и интригующе улыбнулась. — Как нам только что стало известно, руководитель "Нефтебанка" Николай Лисецкий готовится покинуть свое нынешнее место работы и возглавить банк "Потенциал". — На экране появился пухлый Николаша, снятый на каком-то торжестве рядом с отцом, затем пару Лисецких сменила бородатая физиономия Гозданкера. — Что касается нынешнего президента "Потенциала" Ефима Гозданкера, то он, вероятно, займет место в совете директоров. Получить комментарии непосредственных участников нам пока не удалось...»

У Храповицкого потемнело в глазах. Новость была как удар ножа. Губернатор забирал Николашу из «Нефтебанка»! Это могло означать только одно: Храповицкого слили. Лисецкий сдал его, разменял в какой-то игре. Шансов выкарабкаться не было. Конец.

— А где Мишаня? — спохватился Серега.

Никто ему не ответил.

— Мишаня! — позвал он. — Ты че застрял? Иди сюда, без тебя скучно.

— Тише ори, — сказал Паша.

— Мишаня, — повторил Серега. — Ты че, обделался?

И тут из-за ширмы появился Мишаня, бледный, как

мел, с расширенными глазами и остановившимся взглядом. Рукава его байковой рубашки были задраны,

а толстые белые запястья сплошь исполосованы бритвой. Из распоротых вен хлестала кровь.

Все оторопели. Серега вскочил на ноги.

— Ты че уделал, дурень?! — заорал он.

— Я, кажись, вскрылся! — пробормотал Мишаня. Он сам до конца не верил в то, что натворил.

— Мать честная! — ахнул кто-то. — Надо вохру звать!

Паша оторвался от телевизора и хмуро оглядел полуобморочного Мишаню, который от страха и потери крови пошатывался.

— Обождите маленько, — сказал он. — Щас передача закончится, тогда и зовите...

— Да он же кровью истекет! — воскликнул Серега, сам перепуганный.

— Не истекет, — возразил Паша и опять отвернулся к телевизору. — Вы его покамесь замотайте чем-нибудь.

Это Мишаню доконало. Он шагнул к двери и забарабанил в нее кулаками, оставляя красные следы и разбрызгивая кровь во все стороны.

— Помогите! — кричал он. — На помощь! Человек умирает!

— Блин горелый, — выругался Паша. — Щас начнется!

В камеру ворвалась охрана. Окровавленного Мишаню, подхватив, потащили в лазарет, а остальным устроили жестокий шмон. Шарили допоздна, перевернули вверх дном всю камеру. Искали бритву, которой резался Мишаня, и, как водится, нашли массу недозволенных предметов, от самодельных игральных карт до пакетика с марихуаной, который кто-то хлебным мякишем приклеил под шконку. В суматохе конфисковали и вещи, совершенно безобидные: у Храповицкого зачем-то отняли записную книжку в кожаном переплете.

После отбоя в камере царило подавленное молчание.

— Еще и прогулки завтра лишат, — мрачно предрек кто-то.

— У одного дурака мозгов нет, а загрузили всех!

— Слышь, а давай в отместку сожрем, че там у него осталось, — вдруг предложил Серега.

Это заманчивое предложение не встретило, однако, единодушного одобрения.

— А если он вернется из лазарета? — засомневался кто-то.

— А если он там загнется, тогда что? — возразил Се-рега. — Добру пропадать?

— А че там у него есть? — заинтересовался Паша.

Серега соскользнул вниз и вытащил из-под Мишаниной шконки объемистый целлофановый мешок с продуктами.

— Гляди, сколько жратвы! Налетай, парни!

Через минуту отовсюду неслось чавканье, арестанты поедали Мишанину снедь. Храповицкий лежал на нарах, неотвязно думая о том, что он услышал в новостях. На него тяжелой глыбой наваливался страх — страх, что он останется здесь навсегда, преданный всеми. Останется с этими голодными крысами, готовыми сожрать его, чужака, при первой же возможности.

Лисецкие в халатах и домашних шлепанцах сидели вечером у себя на кухне, пили чай для похудения и, зевая, смотрели вечерние новости. Они никак не могли прийти в себя после перелетов и смены часовых поясов.