Чтение онлайн

— Мам-ма, — всхлипывал Артемка, крепче прижимаясь к ней. — Мам-ма.

Я взглянул на них, потом на отца Климента. Огромный и беспомощный, он топтался на месте, не зная, что предпринять, и, казалось, сам готов был расплакаться. Мне сделалось бесконечно стыдно за свое глупое упрямство, из которого все случилось. Я подошел к ним.

— Прости меня, — сказал я отцу Клименту. И повторил, обращаясь к Насте: — Вы тоже простите.

— Вам не за что извиняться, — возразила Настя. — Это все из-за меня, такая неуклюжая.

— То-то причем, — сокрушенно отозвался

отец Климент. — Моя вина. Развеличался, дурак окаянный, раз-горделся, а бесы не дремлют. Цоп — и уже тащут!

Слыша перемену во всеобщем настроении, Артемка, не отпуская Настю, осторожно оглянулся, все еще всхлипывая.

— Прав ты во всем, брат, — покаянно проговорил ему отец Климент, — а я обратно по нулям сработал. Каждый раз, блин, одно и то же: смиряешь себя, смиряешь, вроде уже крылья растут, десять секунд до победы! Только воспаришь, и на тебе! Правый навстречу! Брык с копыт. Подловили, бесы! Опять поражение. Вставай, отец Климент, монах недостойный, иди каноны читай! И все по новой!

Я положил руку на его мощное поникшее плечо.

— Мы их с тобой потом по одному переловим, — заверил я. — Сначала моих, потом твоих, и всех порвем. Только давай поедим, а то я проголодался.

Ночью мне приснилось, как жена уходит от меня к своему майору, забрав сына, которому тогда не было и пяти лет. Перед нашим домом стоит старая «шестерка», в которую моя охрана грузит чемоданы, нахохленный майор сидит за рулем, боясь оглянуться в мою сторону. Потом жена с моим мальчишкой садятся сзади, мальчуган непоседливо крутится на сиденье и весело машет мне рукой. Он не понимает, что это навсегда. От пронизывающего чувства утраты я плакал во сне так, как не плакал с детства.

На следующий день, в субботу, отец Климент вновь спозаранку ушел в деревню, прихватив с собой Артемку, но на сей раз скоро вернулся.

— Вставай, — скомандовал он мне. — Ехать надо.

— Куда?

— В Москву.

— Зачем?

— После объясню, собирайся.

Я послушно вылез из вороха тряпья и пошел за пиджаком, висевшим на гвозде у входа.

— Погоди, — вдруг остановил он меня. — Так не годится. С такой рожей, как у тебя, далеко не уедешь. Подбитый, опухший, небритый, весь в бинтах. Первый же мент у тебя документы потребует, а их нет! Ну-ка, примерь мою рясу!

— Твою рясу? Зачем?

— Про монаха плохо не подумают!

— Да я в ней утону!

— Мы ее подвяжем. Да быстрей же, нам еще час целый до электрички плюхать!

— А ты?

— Мне и подрясника хватит. Вон веревкой подпояшусь, какая разница!

Ряса была необъятной. Отец Климент закатал мне рукава, подтянул подол и завязал пояс. Оглядев меня, он кивком выразил свое удовлетворение.

— Сойдет. Голову скуфьей прикрой, — он протянул мне мягкую черную шапку. — На брови надвинь. Настена, ты готова? Скорей, а то дед Павел уже ждет!

Дед Павел, любопытный, словоохотливый старик в продранном ватнике, уже запряг в телегу старую белую кобылу в пергаментных пятнах. Видимо, ему до смерти хотелось знать, каким ветром занесло нас с Настей

в их деревню, из какого я монастыря, почему путешествую с молодой девушкой и за что меня столь жестоко били: за грехи или просто так? По дороге на станцию он пытался задавать хитрые вопросы, но отец Климент отвечал сурово и односложно, пресекая на корню праздное любопытство.

Кстати, в выборе маскировки отец Климент оказался прав: в этом отношении монашеская ряса лучше даже милицейского мундира. Русскому народу она внушает почтение, тогда как милицейский мундир — неприязнь и страх. Нашу живописную группу из двух монахов, девушки и больного мальчика неизменно пропускали вперед, в электричке уступили места, а какая-то сердобольная старушка даже пожертвовала несколько медяков. Если бы я ей сказал, что в моей сумке находится около двух миллионов долларов, она бы, наверное, не поверила.

Перед Москвой отец Климент зашептал мне на ухо.

— Я с одним парнем в десантуре служил, — его слова тонули в стуке колес, так что мне приходилось напрягаться, чтобы их разобрать. — Хороший парень, порядочный, сейчас у Коржакова в охране работает. Приезжал ко мне в монастырь в прошлом году вместе с сынишкой. Я вчера ему позвонил, спросил напрямую: можешь помочь? Он сутки взял на разведку, а сегодня говорит — привози пациента, попробуем.

Я был тронут до глубины души.

— Но ведь ты даже не знаешь, кто я!

— И знать не хочу, — возразил отец Климент. — Не монашеское дело разбирать, кто прав, кто виноват. Мы за всех молимся: и за праведных, и за грешных. Но вопрос у тебя серьезный, без поддержки не распутаешь, — это я усек.

На перроне нас встречал рослый, крупный парень в черном костюме, лопавшемся на широкой спине, и в галстуке. Из уха у него торчал наушник с вьющимся проводом. Он обнялся с отцом Климентом и пожал мне руку, игнорируя существование Насти и Артемки.

— Виталий, — представил его отец Климент. — А это Андрей.

— Я вчера доложил первому по этому вопросу, — без предисловий заговорил Виталий военным, отрывистым тоном. — Мол, есть человек из Суздаля, из монастыря, владеет секретными сведениями государственной важности. Подробности при личной встрече. Короче, как ты мне объяснил, верно?

— Все точно, — кивнул отец Климент.

Я бросил на него быстрый взгляд. В отличие от него, я не был убежден, что мои сведения представляют государственную важность.

— Имей в виду, — понизил голос Виталий, — если что не так, я с работы вылечу!

— Не вылетишь, — пообещал отец Климент. — Отвечаю.

Виталий поправил галстук и посмотрел на меня.

— Тогда поехали.

Настало время прощаться. Я крепко обнял отца Климента.

— Как мне тебя благодарить? — спросил я.

— Рано еще благодарить, — он хлопнул меня по спине так, что я пригнулся. — Как всю эту суету закончишь — приезжай. Перчатки только захвати, потаскаю тебя, хулигана, на лапах, так и быть, может, чему-то и научишься. Давай, мухач, с Богом! С Богом! А девчонку не обижай! Хорошая девчонка, редкая.