Плед. Книга 1
Шрифт:
Я повернулась к маме и Уле, которые стояли на крыльце, обнявшись.
— Всё, мои хорошие, идите в дом. Опасность прошла. Завтра у нас будет много дров, и мы сможем запустить наши маленькие станки на полную силу.
Глава 19. Березовые возы и ямщицкий заказ
Утро следующего дня началось со скрипа тяжелых полозьев. Не успело зимнее солнце подняться над верхушками темного ельника, как к нашему плетню одна за другой подкатили три длинные дровни. На них высились огромные, аккуратно уложенные поленницы колотых березовых дров.
Я стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и молча принимала работу. Мой взрослый разум Анны понимал — этот урок Глуховка запомнит надолго. Сироту Митрия теперь не просто жалели, её начали опасаться. А в наших краях уважение всегда идет рука об руку со страхом.
— Забирай, Ксюшка… Всё честно, три воза, как староста велел, — глухо буркнул Силантий, сгружая последнее тяжелое полено. Он не смотрел мне в глаза, поспешно развернул лошадь и уехал прочь.
Зато в избе теперь начался настоящий праздник. Березовые дрова горели совсем не так, как обломки старого забора. Они давали ровное, жаркое, золотистое пламя. Печь загудела, быстро прогревая толстые глиняные бока. По избе поплыл плотный, живой жар. Мама Василиса, повеселевшая и окончательно окрепшая, споро замесила в большой деже новое ржаное тесто — на этот раз на той самой ягодной закваске, что бродила у нас двое суток. К полудню из печи достали два огромных, пышных каравая с блестящей темной корочкой. Запах свежего хлеба заполнил избушку до самого потолка.
Уля сидела за столом, уплетая горячую горбушку, а я уже раскладывала перед собой четыре маленьких липовых станка.
Вдова Аксинья свое слово тоже сдержала. Накануне вечером она принесла узелок с идеально вычесанной, пушистой шерстью весеннего барашка. Колючек и сора внутри не было совсем, а сами жгуты-ровницы вышли ровными, плотными — баба усердно катала их по колену, как я ей показывала. За эту работу я честно отсыпала ей полную чашу муки, и теперь у меня было сырье на несколько дней вперед.
— Уля, за работу, — я пододвинула к сестренке первый липовый квадрат. — Я натягиваю основу, а ты помогай мотать узелки.
Маленькие станки сорок на сорок сантиметров оказались невероятно удобными. Натягивать на них шерсть было одно удовольствие — тонкие сапожные гвоздики стояли часто, через один сантиметр, удерживая пушистую ровницу намертво. Ткать маленькую сидушку было куда быстрее, чем огромный плед: пальцы мелькали между гвоздями, затягивая крохотные, плотные узелки. Уля уже наловчилась и своими тонкими пальчиками споро перевязывала пересечения нитей.
К вечеру, когда за окном завыла очередная метель, все четыре сидушки были сотканы и разрезаны. Они вышли удивительными. Маленькие, толстые, похожие на пышные, меховые подушечки из серого и бурого бараньего пуха. Из-за частой вязки помпоны сидели так плотно друг к другу, что полотно казалось цельным куском дорогого зверя. Стоило сесть
— Ксюша, они такие мягкие, как живые крольчата! — смеялась Уля, прижимая одну сидушку к щеке.
— Это не крольчата, ушастик. Это наш завтрашний торг, — я аккуратно уложила все четыре подушечки в чистый холщовый мешок.
На следующий день я снова отправилась на уездный тракт. Мороз стоял лютый, но три воза березовых дров дома грели маму и сестру, так что на душе у меня было спокойно. До постоялого двора Прохора я дошла быстро — лесная тропа после суда над Силантием была чистой, и волки больше не рисковали переходить мне дорогу.
Кабак встретил меня привычным шумом и теплом. Прохор Савельич, заметив меня на пороге, сразу расплылся в улыбке и поманил пальцем за стойку:
— О, Митриевна пришла! Ну здорово, зубастая. С чем пожаловала? Неужто еще одно солнце соткала? Так Фомин-то уехал, богатых купцов сегодня в зале почитай что и нет.
— Я не к купцам, Савельич, — я опустила мешок на стойку и достала одну пушистую серую сидушку. — Я к ямщикам твоим пришла. Посмотри вещь.
Прохор взял подушечку в руки, пожмякал её своими широкими пальцами, и его усы удивленно поползли вверх:
— Ишь ты… Маленькая какая. Мягкая, густая. И куда её?
— А туда, Савельич. Ямщик твой на козлах по одиннадцать часов в день сидит? Сидит. Задница у него на ледяной доске синеет от стужи? Синеет. А ну-ка, позови Степку-кучера, пусть примерит. Коли не понравится — я вещь заберу и слова больше не скажу.
Кабатчик ухмыльнулся и крикнул в глубину зала, где у печи грелись трое извозчиков в тяжелых армяках:
— Степка! А ну поди сюда, девка тебе сидушку царскую принесла!
Большой, чернобородый ямщик Степан нехотно подошел к стойке, недоверчиво разглядывая пушистый серый квадрат.
— Чего за тряпка? На кой она мне?
— Ты не гляди, Степа, ты сядь, — спокойно сказала я, пододвигая к нему жесткую деревянную табуретку и укладывая на нее помпонную подушечку. — Сядь прямо в своем армяке.
Мужик хмыкнул, пристроился на табурет и вдруг замер. Его заросшее лицо медленно вытянулось от удивления. Сидушка мгновенно промялась под его тяжелым весом, окутав теплом, словно под ним была не деревянная сижка, а жарко натопленная печь.
— Ож-жиг… — выдохнул Степан, поежившись. — Ну и ну… Мужики, а ну гляньте! Она ж греет сразу! Словно угли под штаны подложили, да только не жжет, а ласково так… Савельич, да я на такой подухе до самой столицы в один присест долечу и седалище не отморожу! Девка, сколько просишь? Половину полушки дам!
— Полушку себе оставь на табак, Степан, — я оперлась руками о стойку, глядя на него строго и деловито. — За такую работу — гривенник серебром. Или мешок овса для коней. Работа честная, ручная, спина на козлах болеть не будет.
Ямщики у печи вмиг зашумели, обступив Степана. Через десять минут торга у меня в кармане весело зазвенели три новеньких серебряных гривенника, а Прохор пообещал к вечеру выписать со своего амбара полмешка хорошего сухого овса — четвертую сидушку забрал молодой парень-почтарь, которому предстояло скакать в ночь по уездному тракту.