Чтение онлайн

Срезав последний узел с углового гвоздя, я подхватила плед. Он тяжело, весомо упал мне на руки, обдав живым теплом. С обратной стороны была ровная крепкая сетка-основа, а с лицевой — буйство пушистых цветных помпонов.

Я расправила его на большом деревянном столе. Уля тут же подбежала и уткнулась лицом прямо в рыжую середину, шумно вдыхая запах чистой шерсти.

— Ксюшка… как же это? — Василиса медленно сползла с печи, подошла к столу и дрожащими пальцами коснулась узора. — Да за такую красоту… Еремей же её из рук не

выпустит.

— Не выпустит, мама, — спокойно ответила я. — Поэтому Еремей её не увидит.

Я аккуратно сложила плед и завернула его в чистую рогожу. Затем туго перевязала свёрток бечёвкой.

Шёл седьмой день нашей отсрочки. До возвращения старосты оставалась ровно неделя.

— Завтра на рассвете я ухожу на уездный тракт, — сказала я, затягивая последний узел. — Пойду на постоялый двор к кабатчику Прохору. Этот плед должен превратиться в серебряные монеты. Только серебро спасёт нас от долга.

Мама испуганно перекрестилась, а Уля крепко прижалась к моему боку.

Впереди ждала зимняя дорога через лес. Но отступать мне было уже некуда.

Рассвет седьмого дня едва брезжил сквозь тяжёлые, налитые снегом тучи, когда я затянула на талии старую отцовскую верёвку поверх дырявой серой свитки. Под неё, прямо к телу, я надёжно спрятала отцовский нож в деревянных ножнах. Огромный свёрток с цветным пледом, укутанный в рогожу, я пристроила за спиной, завязав лямки крест-накрест на груди. Вещь была лёгкой, но объёмной, из-за чего я казалась себе неуклюжим горбатым жуком.

В избе было тихо и тепло — дубовая плаха от верстака ещё дышала в печи густым, малиновым жаром. Мама Василиса сидела на лавке у окна, бледная, с прижатыми к груди руками. В её глазах застыл глухой, вековой страх крестьянки, отпускающей дочь в неизвестность.

— Ксюша… — прошептала она, и губы её задрожали. — Одумайся, дочка. Три версты через глухой высел до тракта. Мороз-то ладно, а ну как волки? Или люди лихие у кабака перейдут дорогу? Отдай ты плед Еремею, пусть избу забирает, уйдём в город, в приживалки…

— Не уйдём, мама, — я подошла к ней, наклонилась и крепко поцеловала в холодную щёку. — В приживалках нас с Улькой через год на улицу выкинут. Живите тихо, дверь изнутри на засов заприте и никому не открывайте, пока я трижды в косяк не постучу. Уля, слушайся маму.

Малышка, сидевшая на печи, шмыгнула носом и усердно закивала, кутаясь в отцовский тулуп.

Я шагнула за порог.

Холодный морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив лёгкие Ксении сжаться. Я судорожно вздохнула. Шестьдесят шесть лет прежней жизни приучили меня к асфальту и теплу, но это молодое тело, хоть и было истощено, обладало упрямой крестьянской выносливостью. Поправив шерстяной платок, я двинулась по узкой заснеженной тропинке, ведущей мимо последних деревенских изб в сторону

леса.

Деревня Глуховка спала. Лишь у одного двора лениво тявкнула и тут же смолкла лохматая шавка. Я миновала покосившийся плетень кумы Марфы и нырнула под тёмные, тяжёлые своды хвойного бора.

Лес встретил меня оглушительной, мёртвой тишиной. Вековые ели стояли, словно мохнатые стражи, опустив лапы под тяжестью свежего снега. Тропка, пробитая мужиками-лесорубами ещё осенью, сейчас была едва угадываемой серой полосой среди белого безмолвия. Под моими старыми кожаными поршнями глухо и ровно хрустел наст.

Идти с непривычки было тяжело. Из-за свёртка за спиной меня то и дело покачивало, стоило ноге соскользнуть в глубокий сугроб. Спина под рогожей быстро взмокла, а пальцы в дырявых варежках, наоборот, начали неметь от крепчавшего к утру мороза.

«Три версты — это примерно три с половиной километра, — привычно пересчитывал мой взрослый разум Анны. — В прошлой жизни я это расстояние проходила меньше чем за час. Но здесь, по глубокому снегу, в стоптанной обуви, уйдёт гораздо больше времени. Главное — не останавливаться».

Я шла уже около получаса, когда характер леса изменился. Ельник расступился, уступив место старому горельнику, заросшему густым малинником и редкими кривыми берёзами. Место это в деревне пользовалось дурной славой. Мужики поговаривали, что именно здесь в лютые зимы сбиваются в стаи серые хищники.

Вдруг я замерла.

Справа от тропы, в густых зарослях, послышался тяжёлый хруст наста. Будто кто-то крупный двигался параллельно со мной.

Я медленно повернула голову.

На фоне белого снега, метрах в двадцати, между голых веток промелькнула серая поджарая тень. Затем ещё одна.

Волки.

В нос ударил едва уловимый запах сырой шерсти и зверя. Сердце Ксении бешено заколотилось, но разум мгновенно подавил панику.

«Не бежать», — приказала я себе.

Я медленно опустила руку под свитку и нащупала рукоять ножа. Металл тускло блеснул в сером утреннем свете.

— Пошли прочь! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Вон отсюда!

Один из волков, крупный самец с рваным ухом, сделал несколько осторожных шагов вперёд. Из пасти валил густой пар.

Я не отступила.

Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга.

Потом зверь тихо рыкнул и начал отходить назад. Вторая тень бесшумно скользнула следом. Кусты качнулись и снова замерли.

Лес затих.

Я ещё немного постояла с ножом в руке, прислушиваясь. Только убедившись, что стая ушла, спрятала оружие обратно и быстрым шагом двинулась дальше.

Минут через двадцать впереди, сквозь поредевшие деревья, проступила широкая накатанная полоса уездного тракта.

А рядом с дорогой, укутанный густым печным дымом, возвышался большой двухэтажный бревенчатый дом с просторным двором и конюшнями.