Плед. Книга 1

Последнее, что я помнила из своей прошлой жизни — это въевшийся в подкорку запах хлорки, больничный подоконник с чахлым алоэ и мерный, раздражающий писк кардиомонитора. Рак съел мои лёгкие к шестидесяти шести годам. Каждый вдох давался с боем, будто я пыталась дышать жидким стеклом. В ту ноябрьскую ночь я закрыла глаза с единственной мыслью: «Господи, пусть это наконец закончится».

Кончилось.

Я резко распахнула глаза и судорожно, до предела втянула в себя воздух.

Мои

лёгкие раскрылись легко, мощно, без привычного удушливого хрипа и боли. Воздух вокруг был пронзительно холодным, сырым, с густым запахом печного дыма, старой соломы и прелой овчины.

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в жесткую, колючую ткань. Рядом кто-то тихо, жалобно всхлипывал.

— Ксюша... Сестричка, ну очнись, пожалуйста, — раздался совсем близко тоненький детский голосок. — Водички попей. Я свежей принесла, с колодца. Там лёд плавает... Ксюшенька...

Я подняла руку, собираясь потереть глаза, и замерла. Это была не моя рука. Вместо узловатых, покрытых пигментными пятнами пальцев пожилой женщины я увидела тонкое, девичье запястье. Кожа была серой от недоедания, ногти обломаны, на ладонях — загрубевшие мозоли от тяжелой работы. Но это были руки молодой девушки!

Я резко села на жесткой лежанке. Голова сильно закружилась от голода, но тело послушалось — легко, гибко, без привычного старческого треска в суставах.

— Живая! — пискнул маленький голос.

Рядом со мной на коленях стояла девочка лет пяти. Прозрачная, худенькая, с огромными испуганными глазами на бледном личишке. На ней было надето какое-то немыслимое рубище, перешитое из огромного мужского кафтана, подпоясанное обрывком веревки. Ребёнок дрожал от холода, прижимая к груди щербатую глиняную кружку с водой.

В моей голове с шумом, словно лавина, пронеслись чужие воспоминания. Это тело принадлежало Ксении. Ей было всего семнадцать. Год назад от надсады на лесозаготовках умер наш отец. Месяц назад слегла мама. А три дня назад сама Ксения, промерзнув на речке во время стирки, свалилась в беспамятстве с тяжелой горячкой.

«Я в чужом теле. В глуши. Магии нет. Денег нет. Есть голодный ребёнок», — четко, без паники зафиксировал мой взрослый разум. 66 лет жизни научили меня главному: если ты дышишь и не чувствуешь боли — ты уже выиграла главный приз. С остальным можно разобраться.

— Живая я, Уля. Живая, маленькая, — хрипло сказала я. Голос прозвучал чуждо, высоко, но в нём звенела уверенность взрослой женщины.

Я взяла кружку из рук сестрёнки. Пальцы обожгло ледяной водой. Сделав несколько жадных глотков, я огляделась.

Изба была страшной. Покосившиеся углы, закопчённые бревна, сквозь паклю в пазах гулял морозный сквозняк. Настоящая, первобытная нищета, где бедность означает скорую смерть от голода или холода.

С большой бревенчатой печи раздался тяжелый, натужный кашель. Кашляли долго, со свистом в груди. Я вздрогнула — слишком хорошо знала этот звук. Так звучит угасание.

— Ксюша?.. — раздался сверху слабый, надтреснутый голос. —

Доченька... Очнулась? Слава Богу... А я уж думала, обеих вас сиротами оставлю...

Я подошла к печи. На старом матрасе, набитом соломой, лежала женщина. Лицо — желтое, обтянутое кожей, губы сухие, в глазах — смертная тоска и вина. Это была моя новая мама, Василиса. Ей не было и сорока, но выглядела она как измученная старуха.

Я протянула руку и коснулась её лба. Горячий, как уголь. За занавеской печи стояла миска — там плавали две сморщенные, размером с грецкий орех, гнилые картофелины. И всё. Наши запасы еды на пороге зимы.

— Мама, лежи. Не разговаривай, силы береги, — я поправила на ней лоскутное одеяло, из которого во все стороны лезла серая грязная вата. — Я сейчас. Я что-нибудь придумаю.

— Чего тут думать, дочка... — тихо прохрипела Василиса, закрывая глаза. — Корову угнали за долги... Зерна нет. Староста вчера приходил. Говорил, Ульяну в город надо отдавать, в услужение к купцу. Там хоть кормить будут... А меня на погост... Не сдюжим мы, Ксюша. Зима на носу.

Уля, услышав про город и купца, тихонько заскулила и вцепилась в подол моей юбки.

Внутри моей шестидесятишестилетней души закипела глухая, упрямая злость. Отдать пятилетнего ребёнка в кабалу? Сложить лапки и ждать смерти на соломе? Ну уж нет. Я сама умирала в больничной палате, зная, что ничего нельзя изменить. Но здесь моё новое тело было здоровым. Руки и ноги двигались.

— Никого мы отдавать не будем, — отрезала я, погладив Улю по растрепанным волосам. — Слышишь, Улька? Не бойся. Я с тобой.

Я обула старые, стоптанные поршни — кожаную обувь, похожую на лапти, накинула на плечи дырявую серую свитку и вышла на крыльцо.

Воздух снаружи обжёг лицо. Деревня Глуховка полностью оправдывала своё название. Два десятка серых, вросших в землю изб вдоль грязной, скованной первыми заморозками дороги. Вокруг — глухая, темная стена хвойного леса. Небо висело низко, свинцовое, тяжелое. Скоро повалит снег.

Я дошла до старого сарая, который когда-то принадлежал отцу. Дверь держалась на одной кожаной петле. Внутри пахло сухой травой и заброшенностью. Я принялась осматривать углы. Отец Ксении был работящим мужиком, не мог он оставить семью совсем ни с чем.

В самом углу, под ворохом старой соломы, мои пальцы наткнулись на деревянный ларь. Я с трудностями откинула тяжелую крышку и замерла.

Там не было зерна. Там не было муки. Весь огромный ящик доверху был забит грязной, свалявшейся, нечесаной овечьей шерстью. Серые, бурые, белые клочья. Отец состриг её перед тем, как скотину забрали за долги. Продать не успел. В таком виде — с репьями и грязью — этот мусор никто бы не купил. На пряжу пустить тоже нельзя: прялку у нас отобрали.

Для любого местного жителя этот ларь был полн бесполезного хлама. Но для меня, которая последние десять лет прошлой жизни спасалась от одиночества рамным ткачеством, это выглядело как путевка в жизнь.