Плед. Книга 1
Шрифт:
Его маленькие глазки хитро сузились. Он понял, откуда ветер дует.
— К зиме, говоришь? — Еремей перевел взгляд на меня, в его глазах появилось новое, куда более опасное выражение — купеческая жадность. — Ладно, Ксюшка. Язык у тебя подвешен, признаю. Судами меня пугать не надо, сами с усами. Даю вам срок — две недели. Если через две недели не отдадите долг серебром или… вот такими вещами, — он ткнул пальцем в плед, — заберу и Ульку, и избу вашу на дрова пущу. Гришка, пошли!
Они развернулись и пошли прочь по грязи. Гришка обиженно прятал веревку в карман.
Я закрыла дверь на засов и только
— Ксюша… — тихо позвала мама, опускаясь на лавку. — Откуда в тебе это? И что это за чудо ты сотворила?
Из-под лежанки с писком выскочила Уля и с плачем обняла мои колени. Я обняла сестру, посмотрела на маму и улыбнулась. — Это, матушка, наше ремесло. Теперь у нас есть две недели, чтобы одеть в эти пледы половину уезда. Нам нужно много шерсти.
Глава 4. Похлёбка из лебеды
Тяжелый деревянный засов со скрипом встал на место. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву двери, пытаясь унять дрожь. Внутри моей новой, семнадцатилетней груди бешено, испуганно колотилось девичье сердце. Мой взрослый разум оставался холоден, но истощённое тело Ксении отчаянно паниковало после пережитого страха.
Я повернулась от двери. Мама Василиса так и стояла у лавки, тяжело опираясь на неё рукой и кутаясь в серый помпонный плед. Её дыхание было частым, но, слава Богу, без хрипа — живое тепло от овчины крепко держало её силы. Уля стояла рядом, намертво вцепившись пальчиками в мамину юбку и испуганно переводя взгляд с меня на запертую дверь.
— Ксюша… доченька, — голос мамы всё ещё сипел. — Что же это ты старосте наговорила? Откуда в твоей голове слова такие взялись — «суд», «опекун», «жалоба»? Наш покойный батюшка сроду в город к начальству не ходил, обиды терпел… А ты стоишь перед Еремеем, как барыня какая, и не кланяешься.
Я подошла ближе, бережно подхватила маму под руку и помогла ей снова лечь на печь, повыше подоткнув края нашего пушистого одеяла. Уля хвостиком двинулась за нами.
— Так я же, матушка, когда прошлым летом с отцом в город на ярмарку ездила, у ратуши глашатая слушала, — мягко улыбнулась я, стараясь, чтобы мой взгляд оставался по-девичьи бесхитростным. — Он законы княжеские с листа читал, для общего сведения. Вот в памяти и отложилось. А староста наш — трус. Он только над сиротами да вдовами горазд измываться. А как законом пахнуло — сразу хвост прижал. Ты лежи, мама, согревайся. Тебе сейчас остывать никак нельзя.
Василиса покачала головой, бережно поглаживая ладонью мягкие шерстяные шарики на пледе:
— Вещь-то какая… Господи. Будто облако пуховое, тёплое. Словно банькой хорошей грудь обдало, дышать легче стало. Дай Бог тебе здоровья, дочка. Две недели у нас теперь есть… А дальше что делать станем?
В животе у меня в этот момент так громко и раскатисто заурчало, что Уля, стоявшая рядом, прыснула в кулачок. Желудок буквально сводило от пустоты. Вопрос мамы «что делать дальше» был правильным, но сначала нужно было банально не умереть с голоду прямо сегодня.
Я повернулась к старому деревянному столу. На нём в щербатой глиняной миске сиротливо лежали две сморщенные, полусгнившие картофелины. Больше в доме не было ни крошки. Ни горсти
— Ксюш… я кушать хочу, — тихонько прошептала Уля, подёргав меня за край юбки. — Животик болит.
У меня внутри всё сжалось от жалости. Смотреть, как от голода тает пятилетний ребёнок — это было невыносимо.
Я подошла к столу, взяла эти несчастные картофелины. Они были мягкими, покрытыми склизким налётом. Если их просто бросить в воду и сварить, как обычно делали местные, выйдет синеватая водянистая жижа, от которой толку чуть — только желудок зря дразнить.
«Так, Аня, вспоминай, — приказала я себе, обращаясь к своему внутреннему опыту. — Ты в девяностые годы из ничего умудрялась обеды варить, и никто голодным не ходил. Что у нас есть в этой избе?»
Я принялась внимательно осматривать углы и полки. В углу у печи стоял пустой, закопчённый чугунок. На подоконнике в сухом пучке желтела трава лебеды — Ксения успела собрать её в конце августа. В сенях, на гвоздике, я помнила, висел подсохший пучок дикого лука-резанца. Местные его за еду не считали, так, сорняк лесной, но для хорошей похлёбки это же сокровище!
Я быстро накинула свитку и выскочила в холодные сени. Нащупала в темноте сухие, жесткие стрелки лука, сорвала их. Возвращаясь, заглянула в отцовский верстак — там в самом углу, под куском старой кожи, лежал маленький, серый осколок каменной соли, бережно завернутый в чистую тряпицу. Отец хранил его на самый крайний случай.
Вернувшись к печи, я принялась за готовку. Старым отцовским ножом аккуратно, стараясь не потерять ни миллиметра полезной мякоти, я срезала с картошки всю гниль. Осталось два крохотных, чистых белых кусочка размером чуть больше грецкого ореха. Я покрошила их мелко-мелко, буквально в труху. Сухую лебеду растёрла между ладонями прямо в чугунок. Туда же покрошила дикий лук.
Залив всё это двумя кружками колодезной воды, я с трудом отодвинула тяжелую железную заслонку печи. Угли там ещё тлели, дыша густым жаром. Я водрузила чугунок в самый центр.
Через полчаса по избе пополз такой аромат, что у нас с Улей закружилась голова. Обычная лебеда и дикий лук в горячей воде дали густой, сытный запах, похожий на грибной. Картошка, порезанная мелко, полностью разварилась, превратив воду в густую, плотную похлёбку. В самый последний момент я ножом соскребла туда несколько крупинок соли с отцовского камня.
— Ой, как пахнет! Как супчик у тёти Марфы! — Уля закружилась вокруг стола, заглядывая мне в руки.
Я достала чугунок прихватом, разлила горячее варево по двум деревянным мискам. Маме налила побольше, прямо в кружку, чтобы ей удобно было пить горячим на печи. Мама приподнялась, приняла кружку слабыми руками и сделала первый глоток. Её лицо удивленно разгладилось.
— Ешьте, мои хорошие. Осторожно, только не обожгитесь, — я усадила сестрёнку за стол и дала ей большую ложку.
Сама я выскребла со дна чугунка буквально три ложки этой густой юшки. Горячая жидкость приятно обожгла пищевод, упала в изголодавшийся желудок, и по телу сразу разлилась блаженная, сытая слабость. Кажется, обманули голод на сегодня. Жить можно.