Чтение онлайн

Постоялый двор кабатчика Прохора.

Я вышла из леса на обочину, тяжело дыша и чувствуя, как мокрые от пота волосы липнут ко лбу под платком.

Первый рубеж был пройден.

Теперь предстояло самое сложное — войти в дом, полный незнакомых людей, и найти того, кто согласится заплатить за мой плед настоящим серебром.

Постоялый двор гудел, словно растревоженный улей. Едва я потянула на себя тяжёлую, обитую потемневшей от сырости овчиной дверь,

как мне в лицо ударил плотный запах жареного сала, кислой капусты, дёгтя и дешёвого табака. После звенящей лесной тишины этот шум оглушил меня: в главном зале звенели глиняные кружки, мужики громко спорили, а у огромной печи сушились намокшие кафтаны проезжих торговцев.

Я осторожно сделала шаг вперёд, придерживая рукой лямки тяжёлого свёртка за спиной. Жизненный опыт подсказывал: держись скромно, но спину не гни. В таких местах слабость чувствуют мгновенно.

За длинной дубовой стойкой стоял сам хозяин — Прохор. Грузный, широкоплечий мужик лет пятидесяти с седыми усами и цепким купеческим взглядом. Заметив девчонку в поношенной свитке и с огромным свёртком за спиной, он недовольно нахмурился.

— Эй, девка! Ты чьих будешь? — крикнул он через весь зал. — В кабак нищим ходу нет. Коли просить чего пришла — ступай на задний двор к кухарке.

Я не двинулась с места.

— Я не просить пришла, Прохор Савельич, — ответила я спокойно. — Я по делу. Мой покойный батюшка, Митрий-колесник из Глуховки, тебе телеги чинил. Помнишь такого?

Кабатчик прищурился.

— Митрия помню. Мастер был справный. Ты, стало быть, Ксюшка? Ну и чего тебе надо?

— Я принесла вещь на продажу.

Я сняла со спины свёрток и положила его на край стойки.

— Да только вещь эта не для простых мужиков. Ей цена серебром.

Прохор недоверчиво хмыкнул.

— Серебром? Ну показывай.

Мои пальцы быстро развязали бечёвку. Рогожа распахнулась, и цветной плед развернулся на тёмном дереве стойки.

Белоснежная пушистая кайма, глубокие серые квадраты и яркое янтарно-рыжее солнце в центре мгновенно привлекли взгляды всех, кто сидел поблизости.

Разговоры стихли.

Даже ямщики за соседним столом перестали пить.

Прохор застыл. Его широкая ладонь осторожно коснулась пушистого узора. Он перевернул плед, внимательно осмотрел изнанку и снова провёл рукой по мягкой шерсти.

— Это что за диво такое? — сипло спросил он.

— Сама сделала, — спокойно ответила я. — Шерсть наша. Работа моя.

— Ну-ка, дай посмотреть.

К стойке подошёл мужчина в дорогой лисьей шубе. Лет сорока, плотный, ухоженный, с золотым перстнем на пальце. Он бесцеремонно отодвинул Прохора плечом и поднял край пледа.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно. Такого я ещё не видел.

Он внимательно рассмотрел узор, потрогал шерсть и даже перевернул полотно.

— Как сделано? — спросил он наконец. — Что за ремесло такое?

Я встретила его взгляд без малейшего смущения.

— Секрет дорого стоит, господин купец. Хотите плед — покупайте. А ремесло продавать я

не собираюсь.

Купец удивлённо поднял брови.

— Зубастая, — усмехнулся он. — Ну ладно. Я Савелий Фомин, купец третьей гильдии. Еду в губернский город. Вещь твоя мне нравится. Жена моя вечно мёрзнет в дороге, такой плед ей пригодится.

Он снова провёл рукой по пушистому рыжему узору.

— Так сколько просишь?

Сердце Ксении гулко ударило в груди.

Вот он — шанс.

Не обмен на зерно. Не милость старосты. Настоящие деньги.

Я посмотрела на купца и поняла: сейчас решается судьба нашей семьи.

Оставалось лишь назвать цену.

Купец Савелий Фомин стоял напротив меня, перебирая пальцами мягкие рыжие помпоны. В его глазах горел тот самый азарт, который бывает у заядлых коллекционеров или хитрых перекупщиков, наткнувшихся на редкое сокровище. Весь кабак замер, даже мужики у печи перестали звенеть кружками, прислушиваясь к нашему разговору у стойки. Кабатчик Прохор переводил взгляд с меня на купца, шумно дыша в свои седые усы.

Я заставила себя выпрямиться. Моё семнадцатилетнее тело Ксении внутри буквально колотило от волнения, но взрослый опыт шестидесятишестилетней Анны прочно держал лицо — никаких дрожащих губ, никакого заискивания.

— Пять серебряных рублей, господин купец, — ровно и чётко произнесла я, глядя Фомину прямо в глаза.

Прохор за стойкой громко крякнул и едва не выронил свою тряпку. Ямщики у входа зашептались. Пять серебряных целковых по местным меркам были огромными деньгами — на них в голодный год можно было купить хорошую дойную корову или кормить семью несколько месяцев.

Купец Фомин удивлённо вскинул брови, а затем громко, раскатисто расхохотался, откинув голову. Золотой перстень на его пальце ярко сверкнул под потолком.

— Пять рублей?! — отсмеявшись, переспросил он, прищуривая хитрые глаза. — Ну и аппетиты у тебя, пигалица глуховская! За пять рублей я в уездном городе три штуки тонкого сукна куплю, фабричной выработки, а не крестьянской овчины! Ладно, вещь диковинная, признаю. Дам тебе один рубль серебром и полтину медью. И то из жалости, что сирота.

Я не ответила улыбкой на его ухмылку. Спокойно протянула руку, ухватила край пледа и начала неторопливо складывать его обратно на мешковину, заворачивая пушистое рыжее солнце.

— Сукно фабричное, Савелий Иванович, у каждого второго купца в лавке рулонами лежит, — тихо, но так, что каждое моё слово было слышно в тишине зала, заговорила я. — Им никого не удивишь. А этот плед — один на всю губернию. Жена ваша в сани сядет, укроет ноги — все подруги её купеческие от зависти позеленеют. Потому что у них такого нет и ни за какие деньги они его не купят. Не хотите брать — не надо. Я сейчас на тракт выйду, через час обоз из уезда пойдёт. Там господа богатые едут, они за такую диковинку и семь рублей не пожалеют, чтобы в столицу как подарок привезти.