Чтение онлайн

— Сделать можно, барон Савельевич, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в лицо и не опуская головы. — Рисунок я угольком на доске прикину, орла выведу. Шерсть белая у меня кончилась, да и черной в ларе нет, только серая овчина осталась. Но главное не в этом. Какова будет господская плата за такой спешный и тяжелый труд? За неделю я руки в кровь собью, батюшкин нож затуплю.

Приказчик за моей спиной аж задохнулся от возмущения, а барон фон Клот медленно приподнял брови. Крепостные и общинные девки обычно умоляли о пощаде или благодарили за саму возможность услужить господам,

а эта сирота в лохмотьях сразу завела торг о плате.

— Плата? — барон холодно усмехнулся, поворачивая в руках тяжелое гусиное перо. — Ты дерзка, Ксения. Но я люблю практичных людей. Если ковер будет готов к субботе, и герб выйдет четким — я дам тебе пять золотых целковых. И выпишу из графского амбара мешок белой пшеничной муки, окорок и пуд соли. Твоя семья забудет о нужде до самой весны. Но… — взгляд барона внезапно стал острым, как лезвие бритвы. — Если ты не успеешь к сроку, или герб выйдет кривым, и баронесса будет опозорена перед столичным гостем… Я прикажу старосте Еремею отобрать у вас избу за подрыв господского заказа, а тебя саму отправлю на графскую сукновальню, отрабатывать потраченное сырье. Там быстро спесь сбивают.

Барон ударил ладонью по столу, подвигая ко мне чистый лист бумаги.

— Сырье — белую и черную тонкую шерсть из графских овчарен — тебе привезут сегодня же к вечеру вместе с рисунком герба. Выбирай, девка. Пять золотых и сытая жизнь, или сукновальня и пустой двор. Что скажешь?

Внутри меня всё замерло. Пять золотых монет и мешок пшеничной муки — это было настоящее состояние, на которое можно было выкупить корову обратно и жить припеваючи. Но и ставка была смертельно опасной: барон не шутил, если я не справлюсь, он сотрет нашу семью в порошок. Взрослый, упрямый сибирский характер внутри меня поднял голову. Я один раз уже умерла от рака, мне больше ничего не страшно в этой жизни.

— Давайте рисунок герба, барон Савельевич, — твердо сказала я, шагнув к столу. — В следующую субботу ковер будет лежать на крыльце вашей усадьбы. Готовьте золото.

К вечеру субботы, как и обещал барон, к нашему плетню подкатила запряжённая парой тяжеловозов крытая рогожей господская телега. Два дюжих графских конюха молча, косясь на обгоревший угол нашего сарая, затащили в избу два огромных, чистых холщовых куля и аккуратно опустили их прямо у стола.

— Принимай, Митриевна, — угрюмо буркнул один из них, протягивая мне плотный, пахнущий дорогим воском свиток плотной бумаги. — Барон Савельевич велел передать: чертёж точный, графский. Счёт дням пошёл.

Едва конюхи вышли, захлопнув дверь, я бросилась к кулям. Мама Василиса и Уля заворожённо наблюдали за мной с печи. Я развязала первую тугую завязку. Внутри лежала шерсть. Но это была совсем не та грубая, пахнущая навозом и репьями крестьянская овчина из нашего ларя. Барон прислал отборное, тонкорунное руно из графских овчарен. Один куль был набит ослепительно белой, мягкой шерстью, похожей на пуховое облако, а второй — антрацитово-чёрной, блестящей, без единой серой шерстинки. Такое сырьё стоило баснословных денег.

Я

развернула свиток на столе под тусклым светом лучины. На плотной пергаментной бумаге тушью был детально выведен графский герб: раскинувший крылья двуглавый орёл с короной в центре. Рисунок был строгим, с чёткими геометрическими линиями.

«Сложная задача, — мой шестидесятишестилетний разум Анны лихорадочно пересчитывал петли и слои. — Это тебе не простые квадраты или рыжее солнце выводить. Если ошибиться хотя бы на один узел, при разрезании помпонов голова орла превратится в кривую кляксу, а крыло уплывёт в сторону. Тут нужен математический, ювелирный расчёт».

Я взяла кусочек угля из печи и принялась чертить прямо на гладкой изнанке нашей большой сосновой рамы. Я разбила всю площадь будущего пледа на мелкую сетку — квадрат за квадратом. Каждый гвоздь на раме теперь соответствовал своей строчке в узоре.

— Ксюша… — тихонько шепнула Уля, слезая с печи и заглядывая мне через плечо. — А птица страшная будет? Черная?

— Не страшная, ушастик, а графская, — я устало улыбнулась и потрепала её по волосам. — Это наш пропуск в сытую жизнь. Мама, завари-ка брусничного листа покрепче. Спать нам эту неделю придётся мало.

Всю ночь избушка дышала жарким берёзовым теплом от возов Силантия. Мы работали втроём. Мама Василиса, чьи руки больше не дрожали после хорошей еды, аккуратно вытягивала из белого куля длинные пасмы и усердно катала их по колену, скручивая плотную, пушистую ровницу. Уля сидела на полу, помогая сматывать готовые жгуты в тугие, аккуратные клубки. А я сидела перед рамой, натягивая первые слои основы.

Сначала пошёл чисто-белый фон. Ряд за рядом, струна за струной. Мои пальцы двигались быстро, мозоли на подушечках огрубели и больше не болели, превратившись в надёжный инструмент. Когда нижние слои основы были натянуты, началась самая ювелирная работа — вывязывание самого чёрного орла.

Я сверялась со своим угольным чертежом на доске перед каждым движением. Пять узлов белых, три чёрных — для кончика левого крыла. Снова семь белых, два чёрных. Нити перекрещивались, создавая плотную, многослойную путаницу. Взрослый разум Анны держал концентрацию до звона в ушах. Я знала: барон фон Клот шутить не будет. На кону стояла наша изба и свобода Ульки.

К рассвету первого дня на раме начала проступать едва заметная, строгая чёрная тень будущего герба, окружённая ослепительно белым шерстяным полем. Это было только начало долгой, изнурительной недели, но первый шаг по сетке графского орла был сделан без единой ошибки.

К исходу четвертого дня пальцы горели так, будто я перебирала раскаленные угли. Тонкое графское руно сильно отличалось от нашей привычной деревенской шерсти — оно было мягким, но нити выходили скользкими, узлы так и норовили ослабнуть, если не затянуть их с силой до хруста. Спина Ксении превратилась в одну сплошную ноющую рану. Мой шестьдесят шестилетний разум Анны упрямо заставлял это семнадцатилетнее тело двигаться дальше: «Вставай, Аня. Еще рядок. Крыло орла само себя не вывяжет».