Чтение онлайн

Если это было Божье милосердие, я не хотела иметь с ним ничего общего.

Сестра Маргарета появилась за моим плечом, вкладывая мне в руки свежую прохладную тряпицу. Слезы наполнили ее глаза, когда она смотрела на Вильгельма, и она не пыталась их скрыть, как это делала я.

— Всегда тяжелее всего, когда они маленькие, — прошептала она.

Я не могла говорить. Если бы я открыла рот, то закричала бы, а начав, уже не была уверена, что смогу остановиться.

Она, казалось, понимала. Она всегда понимала. Ее рука на мгновение легла мне на плечо — твердая, пока я содрогалась от беззвучных рыданий, — а затем

она начала петь. Я не узнала языка, но предположила, что он из ее родной провинции далеко на юге. Мелодия была мягкой и скорбной, колыбельная для умирающего, и тяжелое дыхание Вильгельма, казалось, немного успокоилось, когда ноты омыли его.

Дверь в лазарет с грохотом распахнулась.

В дверях стояла мать Вильгельма, ее лицо опухло и покрылось красными пятнами от слез, волосы дикими колтунами выбивались из-под чепца. Когда-то она была красивой женщиной, до того как смерть мужа оставила ее одну с тремя детьми и фермой, с которой она не могла справиться. Теперь она выглядела лишь оболочкой той, кем была когда-то.

— Вильгельм. — Его имя вырвалось из ее горла, сухое и пронизанное такой болью. — Вильгельм.

Она пересекла палату в три шага, оттолкнув сестру Маргарету с такой силой, что пожилая женщина пошатнулась и ударилась о стену. Я едва успела подняться с табурета, как она уже бросилась на кровать сына, сгребая его маленькое, переломанное тело в свои объятия с отчаянием, от которого у меня защемило в груди.

— Мой мальчик, мой сладкий мальчик, майн шац. Мама здесь, мама здесь…

Глаза Вильгельма приоткрылись. На мгновение что-то похожее на покой скользнуло по его лицу, когда он узнал ее. Его потрескавшиеся губы зашевелились, формируя слово, слишком тихое, чтобы его можно было расслышать.

— Не пытайся говорить, дорогой. Береги силы. С тобой все будет хорошо. Бог не заберет и тебя у меня. Он не может…

Но Бог мог. Бог забирал. Бог делал это прямо сейчас, с каждым хриплым вдохом, и никто из нас ничего не мог сделать, кроме как смотреть.

Сестра Маргарета поймала мой взгляд и кивнула в сторону двери. Никто из других больных сейчас не нуждался в нашем внимании. Я кивнула, хотя каждой клеточкой тела хотела остаться, подержать Вильгельма за другую руку, засвидетельствовать его уход, как я была свидетельницей ухода стольких других.

Я выскользнула в коридор, и не успела дверь закрыться за мной, как чья-то рука сомкнулась на моем предплечье.

— Катарина.

Голос Генриха. Но не его голос. Теперь под ним таилось что-то еще, нечто резонирующее в моих костях, как самая низкая нота соборного органа. Нечто такое, что я притворялась, будто не чувствую. Но оно становилось сильнее и больше не желало, чтобы его игнорировали.

Я обернулась и увидела его, стоящего в тенях коридора, и на мгновение — всего лишь на мгновение — что-то необъятное, ужасающее и прекрасное проступило в чертах его лица.

Затем я моргнула, и он снова стал просто Генрихом. Его темные глаза горели нетерпением, которого я никогда прежде не видела.

— Пойдем со мной, — сказал он. — Сейчас же.

— Я не могу. Маленький Вильгельм…

Его хватка на моей руке стала жестче — не болезненной, но непреклонной.

— Нам нужно кое-что обсудить. То, что не терпит отлагательств.

Я обернулась в поисках сестры Маргареты,

надеясь найти предлог, но она испарилась, словно растворившись в воздухе. Будь проклята эта назойливая старуха.

Он потянул меня по коридору и завел в кладовую при монастырской библиотеке. Воздух здесь был густым и странным, тяжелым от запаха ладана и давления готовой разразиться бури, как за мгновение до удара молнии.

— Генрих, что…

— Ты видела это, не так ли? — Он отпустил мою руку и принялся мерить шагами комнату, каждое его движение было резким от возбуждения. — Сегодняшнее сожжение — это новые аресты Епископа. Все ускоряется, Катарина. Они больше даже не притворяются, что ведут расследование. Они просто указывают пальцем и выносят приговор.

— Они наконец-то перестали притворяться. — Мой голос прозвучал глухо.

— И при этом ты ничего не делаешь. — Он резко обернулся ко мне, и его глаза — Боже помоги мне, его глаза были какими-то неправильными. Зрачки расширились слишком сильно, поглотив карий цвет, пока не осталась лишь тьма. — Ты спасаешь по одной женщине за раз, пока сотни горят. Как долго ты будешь продолжать играть в эту игру?

— Это не игра, — ахнула я, опешив.

— Нет, разумеется, нет. — Воздух, казалось, сжимался с каждым его поворотом. — Я был терпелив с тобой, но у нас закончилось время. Ты прячешь свои дары, пока мясники в облачениях убивают невинных.

Я выпрямила спину.

— Я делаю все, что в моих силах. За эти последние недели я приготовила больше лекарств, чем когда-либо прежде. Я…

— Я не о твоих лекарствах. — Внезапно он оказался прямо передо мной, хотя я и не видела, чтобы он двигался. Его руки впились в мои плечи, и от него исходил жар, как при лихорадке. — Ты могла бы сделать гораздо больше. Ты могла бы спасти их всех — Вильгельма и каждую женщину, гниющую прямо сейчас в Друденхаусе. У тебя есть дар, Катарина. Я видел его в тебе с того самого момента, как мы встретились. Все, чего тебе не хватает — это воли, чтобы им воспользоваться.

— О чем ты говоришь? — Мой голос дрожал. — Какой дар? Я просто целительница. Я использую травы и…

— Ты нечто гораздо большее. — Его лицо было в нескольких дюймах от моего, и теперь я видела, что его черты меняются, мерцая между тем Генрихом, которого я знала, и чем-то со слишком большим количеством глаз, со светом, льющимся из ран, которых еще мгновение назад не было. — Ты ходила между мирами с тех пор, как была маленькой. Твои сны приносят тебе правду, а твой гнев приносит тебе силу, и ты растрачиваешь ее впустую. Растрачиваешь ее, пока кричат невинные.

Мои глаза расширились. Откуда он мог знать?

Я вспомнила звук голоса Генриха, расколовшегося во что-то нечеловеческое. Ты знала. Ты всегда знала.

Я попыталась вырваться, но его хватка была крепкой.

— Ты не Генрих.

— А кем же еще мне быть? — Его голос эхом разнесся по комнате с тем низким гулом, который я так старалась игнорировать. — И у меня наконец есть все, о чем я молился. У меня есть сила действовать, власть защищать и воля сделать то, что должно быть сделано. — Он наклонился ближе, и меня накрыло миазмами и гулом, исходящим из самых его недр и резонирующим в моих костях. — Я — то, о чем ты молилась, Катарина. Знала ты это или нет.