Одержимый
Шрифт:
— Ты не можешь этого обещать. В этом месте никто не может такого обещать…
— Я могу, и я обещаю. — Я поцеловал ее в лоб. Я сделаю все — что угодно, — чтобы сдержать это обещание. — Тебе нечего бояться. Пока я здесь. — Мне следовало сказать ей это давным-давно, но я был трусом, прячущимся за долгом и приличиями. Тени стерли все это.
Она вглядывалась в мое лицо, ища что-то. Что бы она ни нашла, это, похоже, удовлетворило ее, потому что напряжение немного отпустило
— Я доверяю тебе, — наконец произнесла она.
— Хорошо. — Я заправил прядь волос ей за ухо, позволив пальцам задержаться на ее щеке. Потребность защищать ее была всепоглощающей, единственной целью, в которой я нуждался. — Итак. На чем мы остановились?
— Евангелие от Иоанна, — ответила она, но теперь уже улыбалась. Слабо и неуверенно, но это все же была улыбка.
— Ах, да. Нет больше той любви. — Я привлек ее к себе, прижав ее голову к своей груди под подбородком. — Хотя, думаю, мы можем согласиться, что Иоанн ничего не знал о подобных вещах.
Она прижалась ближе, быстрое биение ее сердца колотилось о мою грудь. Столько доверия в этом жесте. Столько веры в то, что я уберегу ее.
И я уберегу.
Фёрнер мог подозревать сколько угодно. Пусть. Пусть все они подозревают. Я уже решил — решил задолго до Вальпургиевой ночи, — что сделаю все возможное, чтобы защитить ее.
Я крепче обнял ее и вдохнул аромат ее волос — травы, розы и, под всем этим, древесный дым.
Моя, — снова прошептало что-то. И я защищаю то, что принадлежит мне.
День выдался самым теплым на моей памяти в Бамберге. Вечно висящий дым рассеялся с летним ветерком, и солнце пекло так, что мне стало почти невыносимо жарко в моей темной сутане.
Калитка в сад скрипнула, когда я вошел, и Катарина — возившаяся в земле — просияла, увидев меня.
Она вытерла руки о фартук и попыталась встать, но я жестом велел ей оставаться на месте. Я опустился на колени рядом с ней, сжав ее колено сквозь грубую шерстяную юбку.
— Генрих, кто-нибудь увидит, — сказала она с легким смешком.
— Разве священник не может помочь одному из своей паствы в его повседневных делах? — пробормотал я ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, когда мои губы едва коснулись ее. — К тому же, не я один стал таким смелым.
Рядом с ней на земле лежал ее блокнот, тот самый, который, как я знал, был заполнен знаниями о травах, доставшимися от матери. Она проследила за моим взглядом и быстро схватила книжицу, пряча ее в карман фартука.
— Из-за этой теплой погоды пчелы и травы ведут себя странно. Я просто делала кое-какие записи.
— Весьма по-ученому. Должно быть, у тебя отличный учитель.
Она приложила палец к губам, словно глубоко задумавшись.
— Да, хотя он легко отвлекается. Подозреваю,
— Клевета. Я Божий человек. Мои интересы носят исключительно академический характер.
Оона сорвала с земли веточку розмарина и заложила ее мне за ухо с преувеличенной серьезностью.
— Для памяти, святой отец. Чтобы вы помнили, как лгать более убедительно.
А затем ее невозмутимый фасад треснул, и она рассмеялась — ярко и открыто. Возможно, это было самое прекрасное, что я когда-либо слышал. Этот звук осел глубоко в моей груди, и я бы сразился с самим Голиафом, лишь бы удержать его.
Ты мог бы, — прошептало что-то из темных уголков моего разума. Ты мог бы удержать ее навсегда. Я могу дать тебе это.
Я напрягся, и тепло дня, казалось, померкло. В последнее время этот голос появлялся все чаще, и отличать его от собственного становилось все труднее.
Ей бы никогда не пришлось бояться костра. Ты мог бы защитить ее от всего этого.
Я закрыл глаза и беззвучно прочел молитву «Отче наш», ее знакомые слова были оплотом против нахлынувшей волны. Но голос, казалось, был лишь позабавлен моим сопротивлением, обвиваясь вокруг моих молитв, словно дым вокруг пламени свечи.
Думаешь, он выслушает тебя сейчас, после всего, что ты сделал?
— Генрих? — Рука Катарины коснулась моей щеки, и я мгновенно вернулся в настоящее. Я обнаружил, что она смотрит на меня, плотно сжав губы. — Ты побледнел. Тебе нездоровится?
— Жара, — выдавил я. — Ничего больше.
Она не выглядела убежденной.
— Знаешь, по чему я скучаю больше всего из прошлого? — спросил я, пытаясь переключить ее внимание. — По сбору яблок. У моей семьи был фруктовый сад. Небольшой, но его хватало. Каждую осень мы целыми днями пропадали среди деревьев, наполняя корзины, а по вечерам мама делала сидр.
Было облегчением видеть, как напряжение покидает ее лицо.
— Что с ним случилось?
Я вздохнул, глядя на плывущие в вышине облака.
— Сгорел. Шведские солдаты, три зимы назад. — Даже сейчас я слышал усталость в своем голосе. — Ничего не осталось, кроме обугленных пней.
— А твои родители? — спросила она.
— Точно так же сгорели.
Я перевел взгляд с неба на нее и увидел, что ее глаза полны слез. Она потянулась ко мне и сплела наши пальцы. Это был первый раз, когда она стала инициатором прикосновения там, где кто-нибудь мог нас увидеть.
— Мне так жаль, Генрих.
Она чувствовала так глубоко, моя голубка. Золотистый свет заиграл в слезинке, скатившейся по ее щеке. Я нежно стер ее.