Одержимый
Шрифт:
Она усмехнулась. Я очертил линию ее горла большим пальцем и почувствовал, как она подалась навстречу, вопреки самой себе. Прошло три недели с тех пор, как я впервые познал ее. Три недели изучения всех ее скрытых уголков — нежной кожи за ухом, тихих звуков, которые она издавала, когда мои руки находили шнуровку ее лифа, того, как у нее перехватывало дыхание, когда я целовал ложбинку между ее грудей.
Мы еще не переступили последний порог. Я сдерживался, наслаждаясь предвкушением. Наслаждаясь ею,
Нет, она не была розой. Она расцветала пламенем, которое так долго пыталась подавить.
Сначала я замечал это в мелочах: в осанке, когда она теперь шла по монастырю — менее сгорбленная, менее извиняющаяся. В том, как она без страха передвигалась по своему саду, не оглядываясь постоянно через плечо. Она исцеляла все больше людей вдали от глаз Церкви. Дверь в колодезный домик теперь постоянно открывалась и закрывалась.
Она была великолепна.
— Ты не слушаешь, — сказала она, и теперь в этом слышалась дразнящая нотка. Со мной она тоже стала смелее.
— Напротив. Я слушаю очень внимательно. — Я скользнул рукой к ее затылку. Пальцы запутались в прядках золотистых волос, выбившихся из-под чепца. — Просто в данный момент меня не интересует Евангелие от Иоанна.
Она повернулась, чтобы посмотреть на меня. На ее щеках играл яркий румянец.
— И что же тогда тебя интересует?
— Ты прекрасно знаешь.
То, как она смотрела на меня — поглощенная желанием, — заставило нечто горячее и собственническое свернуться кольцом у меня в груди. Моя, — прошептало что-то. Она моя.
А я был ее. Вот что ей нужно было осознать.
Я наклонился, намереваясь поцеловать ее, но шаги в коридоре заставили нас отпрянуть друг от друга. Глаза Катарины расширились.
Значит, страх все еще жил в ней, даже сейчас. Мои губы скривились, когда я увидел, как она сжалась, превращаясь в то самое маленькое, забитое существо, которого они так жаждали.
В конце концов я выжгу из нее этот страх. Я научу ее, что ей нечего стыдиться.
Дверь открылась без церемоний. Викарий Фёрнер стоял на пороге, его узкое лицо застыло в привычном выражении подозрительности.
— Отец Генрих, — сказал он, не утруждая себя любезностями. Его взгляд скользнул к Катарине и задержался на ней. — И девчонка. Как… усердно вы оба продолжаете свои занятия.
Я выпрямился, слегка заслонив Катарину от Фёрнера.
— У нас сейчас урок. Вам что-то нужно?
— Мне нужно обсудить некоторые опасения, которые дошли до моего сведения. — Фёрнер шагнул в комнату без приглашения, заложив руки за спину. — Касательно лазарета монастыря. — Он кивнул в сторону Катарины, словно она была предметом мебели.
Я почувствовал, как она задрожала позади меня, ощутил ее страх как нечто физически осязаемое. Моя челюсть напряглась, зубы стиснулись.
— Сестры работают под моим присмотром, —
Глаза Фёрнера сузились.
— Я хочу сказать, что ходят слухи о женщинах с… особыми нуждами. Это вызывает вопросы о том, что именно происходит под вашей крышей.
— Исцеление и молитвы, викарий. Как и велит наш долг. — Я позволил стальным ноткам просочиться в мой голос. — Если у вас нет доказательств правонарушений, я не понимаю, какие у вас вообще могут быть опасения.
— Для доказательств существует Друденхаус.
Угроза повисла в воздухе между нами. Что-то темное развернулось в моей груди, тень, которая хотела перемахнуть через разделявшее нас расстояние и сомкнуться на горле Фёрнера. Тень, шептавшая, что заставить его замолчать навсегда будет легко — так легко.
Вместо этого я улыбнулся.
— Епископ ясно дал понять, что мы не должны выдвигать обвинения без причины. Паника и паранойя никому не приносят пользы — они лишь создают больше работы для судов и растрачивают ресурсы Церкви на невинных. — Я сделал паузу, позволяя словам дойти до него. — Мне бы очень не хотелось упоминать Вашей светлости, что вы ставите под сомнение добродетель наших благотворительных усилий — особенно учитывая волнения в Бамберге из-за ваших расследований. Разве на прошлой неделе вы не арестовали жену одного лорда? Я слышал, он был весьма расстроен, у него было несколько встреч с Епископом. Мне бы очень не хотелось видеть, как вас лишают должности из-за давления общественности.
Лицо Фёрнера пошло красными пятнами, и садистское удовольствие скрутило мои внутренности.
— Я просто выполняю свой долг…
— Как и все мы. — Мой тон оставался любезным, но во всем остальном я был далек от любезности. — Что-нибудь еще, викарий Фёрнер? Как видите, я весьма занят.
Долгое мгновение он стоял там, ощетинившись, явно желая надавить еще, но понимая, что его переиграли. Наконец он резко развернулся на каблуках. И как я мог когда-то бояться этого человека? Но это было раньше, когда его авторитет в Церкви хоть что-то для меня значил. Теперь же я видел все куда яснее.
— Будьте осторожны, Генрих, — насмешливо бросил он с порога. — И внимательнее выбирайте тех, кого защищаете. Гниль разлагает быстро, и ее нужно вырезать.
Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем требовалось.
Я подождал, пока его шаги стихнут, прежде чем повернуться к Катарине. Она побледнела, ее руки, вцепившиеся в край стола, дрожали.
— Он подозревает, — прошептала она. — Он знает…
— Ничего он не знает. — Я взял ее лицо в ладони, направляя ее взгляд на себя. — Он ничтожный человечек, хватающийся за соломинку в попытках придать себе значимости. Ты в безопасности. Ты меня понимаешь? Я не позволю им прикоснуться к тебе.