Чтение онлайн

Я оставил ее там в темноте и молился, чтобы она сделала правильный выбор до того, как выбор сделают за нее.

1 Библия короля Якова, Прит. 24:11-12

2 Иак. 4:17

Катарина

Фруктовый сад тянулся бесконечно под небом, в котором не

было солнца, и все же золотистый свет мягко падал на отягощенные ветви. Генрих шел рядом со мной, его рука согревала мою, наши пальцы были сплетены без страха чужих глаз. Вокруг нас яблони клонились к земле под тяжестью плодов, таких спелых, что сам воздух казался сладким на вкус.

— Здесь, — пробормотал он, и его голос был глубоким и мягким, тем самым голосом, который я так хорошо знала. Он потянулся вверх и сорвал яблоко. Его кожица была красной, как алтарное вино, а мякоть — упругой под его пальцами.

Я подалась вперед и без колебаний откусила кусок. Мякоть была белой и безупречной, сок потек по моему подбородку. Он ухмыльнулся, вытерев его пальцем, прежде чем предложить мне откусить еще раз.

На этот раз все было не так. Вкус покрыл каждую поверхность у меня во рту, от него было не скрыться. Пепел, все всегда имело вкус пепла.

Я отшатнулась и увидела, что его пальцы почернели, а яблоко гниет, киша червями, говорящими на латыни.

Ты — врата дьявола; ты — та, кто первой вкусила от запретного древа и нарушила закон Божий. Это ты обольстила его, на которого у дьявола не хватило сил напасть. *1

Генрих по-прежнему улыбался, но его зубы стали острыми, а в глазах отражалось пламя. Позади него деревья горели — нет, они горели всегда; я просто этого не замечала. Золотистый свет был вовсе не солнечным светом, а огнем, распространяющимся по саду, словно неотвратимое наказание.

— Ты знала, — сказал Генрих, но его голос теперь звучал иначе, прекрасно и ужасающе. — Ты всегда знала.

Трава под моими ногами превратилась в горячие угли. Калитка сада захлопнулась, когда я попыталась бежать. Я вцепилась в железные прутья, и они изогнулись под моими руками, покрывшись чешуей. Змеи обвились вокруг моих рук и ног, швыряя меня на землю, пока пламя подбиралось ближе. Оно лизало мою кожу, но теперь это были руки и губы, столь же горячие и разрушительные.

Я позвала Генриха, но его там больше не было. Ангел с пылающим мечом стоял там, где только что был он, сияя так ярко, что мои глаза не могли его воспринять.

Но я увидела, как меч взмыл в воздух, когда этот ужасный голос провозгласил:

— Разве не знаете, что мы будем судить ангелов?2

Я проснулась, хватая ртом воздух. Вкус гнили все еще густо оседал на языке. Я соскочила с кровати, практически ползком пробираясь по полу в спешке добраться до лестницы.

Камень был холодным под моими ногами, когда я поднималась из своей подвальной каморки, надеясь вдохнуть свежий уличный воздух. Но, выбравшись в мир наверху, я обнаружила нечто куда худшее. Летнее солнце было полностью затянуто дымом, поднимавшимся из центра города. Сожжение. Чье, я не знала, но, судя по количеству дыма, вероятно, жгли больше одного человека. Прежде чем я успела отступить, ветер переменился, и запах горелой плоти ударил мне в нос так, что я поперхнулась, и меня вырвало прямо из открытого каменного

окна передо мной.

Пока я опустошала желудок, пчела опустилась на тыльную сторону моей ладони. Затем еще одна, и еще, пока небо не заполнилось пеплом и жужжанием. Жужжанием, которое заполнило мою голову так, что больше ничего не осталось. Затем они исчезли так же быстро, как и появились.

Предупреждение.

— Что? Что надвигается? — Осталась лишь одна пчела. Она потанцевала на тыльной стороне моей ладони, прежде чем улететь в сторону лазарета.

Мои ноги пришли в движение прежде, чем я успела перевести дух.

Воздух был настолько пропитан болезнью, что никакое количество ладана не могло этого скрыть. Смерть уже сделала свой выбор и просто ждала, когда плоть догонит то, что душа уже знала. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна, выхватывая пылинки, дрейфующие, словно души, застрявшие между Небесами и землей. Я смотрела, как они кружатся по спирали, и, хотя в комнате не было ни дуновения ветра, все они собирались над одной-единственной кроватью, на которой лежало очень маленькое тело.

Маленький Вильгельм лежал на кровати ближе всех к окну — я сама переложила его туда два дня назад, подумав, что ему, возможно, захочется видеть небо. Теперь я гадала, не сделала ли я это для того, чтобы Бог мог видеть его яснее, мог вспомнить эту крошечную жизнь среди множества других.

Четыре дня назад его ударила лошадь. Его ребра были сломаны, дыхание стало поверхностным и влажным. Но хуже всего — что-то внутри него разорвалось, нечто такое, до чего не могла добраться ни одна молитва и что не могла исцелить ни одна трава. Его кожа приобрела желто-серую бледность внутреннего гниения, а лихорадка пылала так сильно, что я чувствовала исходящий от него жар еще до того, как моя рука коснулась его лба.

Вероятно, он умрет до заката. Мы обе это знали — сестра Маргарета и я, — хотя ни одна из нас не произносила этих слов вслух. Таково было негласное правило лазарета: надеяться до последнего вздоха, даже когда надежда была ложью. Особенно тогда.

Подоконник, казалось, пришел в движение, когда рой пчел опустился на него снаружи.

Я опустилась на табурет у его кровати и обмакнула тряпицу в миску с прохладной водой. Когда я прижала ее к его лбу, он инстинктивно повернулся к моей руке, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то крошечном утешении. У меня перехватило горло.

Всего несколько недель назад я видела, как он смастерил меч из упавшей ветки и провел вечер, сражая невидимых драконов; его смех звонко и резко разносился в весеннем воздухе.

А теперь он лежал при смерти, его радостные дни свелись к тяжелым вдохам и стонам боли. Я провела пальцами по его пылающему лбу, и слезинка скатилась по моей щеке прежде, чем я успела ее остановить.

Он был таким маленьким под моей рукой. Таким хрупким. Кости его черепа казались под влажной тканью такими же нежными, как у новорожденного.

Почему Бог выбрал его для таких страданий? Какой грех мог совершить семилетний ребенок, чтобы заслужить этот медленный, мучительный конец? Священники сказали бы, что страдания — это дар, что они очищают душу, что боль Вильгельма готовит его к раю. Но я видела слишком много детей, умирающих в этом лазарете, чтобы продолжать в это верить. Я держала слишком много маленьких рук, пока они холодели.