Чтение онлайн

Ибо я была порочна. Как иначе я могла объяснить, что эта темная магия имела надо мной такую власть, да еще и в Доме Божьем? Но когда за кафедрой стоял дьявол, оставалось ли это место вообще святой землей? Я заерзала, пытаясь отстраниться от давления, которое теперь играло с моим клитором легкими, как перышко, прикосновениями — более сводящими с ума, чем что-либо еще. Но Генрих не отрывал от меня взгляда, и я увидела, как он улыбнулся — едва заметно. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я сердито уставилась на него, но его улыбка стала лишь шире.

—

Дьявол хитер, — продолжил он. — Он знает, что плоть слаба. Что даже самых верных можно поставить на колени правильным… давлением.

Тени рванули вверх, и я согнулась пополам, падая на колени. Фрау Вебер снова повернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее взгляде беспокойство смешалось с раздражением, но я отмахнулась от нее, прижав руку к животу, словно мне стало плохо. Вместо боли я чувствовала нечестивое, настойчивое давление, куда более всепоглощающее, чем когда-либо были его пальцы или язык. Тени пульсировали древним сердцебиением, проникая все глубже с каждым толчком.

— Он находит трещины в нашей добродетели. — Теперь сомнений не было: в голосе Генриха сквозило веселье. — Места, где мы уже сломлены, где уже жаждем. И там, в этой священной ране между желанием и долгом, он строит свой дом.

Ритм теней ускорился, и я почувствовала привкус железа там, где прокусила губу, чтобы хранить молчание. Я сжала бедра, пытаясь подавить то, что нарастало внутри меня, но тени лишь усилили хватку. Они знали мое тело лучше, чем я сама. Знали, где именно коснуться, насколько сильно надавить, когда наступать и когда отступать, пока я не задрожала на грани чего-то катастрофического.

Но, как и каждый раз до этого, я уступила ему. Мои бедра двигались в том же богохульном ритме. Я терлась о край скамьи, не сопротивляясь искушению, а умоляя о нем. Прямо как он и говорил. И, Боже помоги мне, я не хотела, чтобы он останавливался.

— И вот в чем заключается ужасающая правда, — провозгласил Генрих, его глаза сверлили мои. — Иногда мы не хотим быть спасенными, ибо падение слаще благодати. Иногда мы находим Бога не во свете, а в невыносимой тьме нашего собственного разрушения.

Он начал петь гимн призыва и отклика. Толпа повторяла за ним латинские слова, большинство не знали их значения, лишь чувствуя в них благоговение и мощь соборного органа. Но он учил меня хорошо, и я понимала каждый стих. Я чувствовала вибрацию музыки и то, как она отдавалась в моих дрожащих ногах.

Божество сокрытое,

Тебя я славлю,

Под тенями этими скрывшее свой лик,

Видишь, Господи,

Тебе я сердце оставляю,

Ибо пред Тобой оно в трепете молчит.1

Господи, на Кого взираю здесь, под покровом,

Умоляю, ниспошли мне то, чего так жажду я:

Однажды

узреть Тебя лицом к лицу во свете новом

И быть благословенной в славе Твоего бытия.2

Аминь.

Во тьме за закрытыми веками тени закончили то, что начали.

Я беззвучно разлетелась на части от наслаждения: зубы впились в губу, ногти вцепились в деревянную скамью с такой силой, чтобы оставить следы. Наслаждение обрушилось на меня волнами, святое и порочное одновременно. И сквозь все это я слышала голос Генриха, ведущего верующих в молитве, просящего Божьего благословения на эту паству, на этот город, на всех, кто искал свет.

Когда я открыла глаза, он сиял.

— Да помолимся, — сказал Генрих, и прихожане склонили головы.

Тени отступили так, словно их никогда и не было, оставив меня дрожать от внезапного отсутствия их прикосновений. Мои бедра тряслись, а сорочка прилипла к влажной от пота коже. Я выглядела именно так, кем и была — женщиной, которую вконец развратили прямо посреди воскресной мессы.

Когда прихожане подняли головы, взгляд Генриха нашел мой в последний раз. Он ухмыльнулся, торжествующе.

— Идите с миром, — пробормотал он своей пастве, — любить и служить Господу.

Но его глаза, устремленные на меня, говорили совершенно о другом.

Ты всегда знала.

Я ждала, пока собор опустеет, пока последние верующие Бамберга не закончат свою благочестивую светскую беседу с Генрихом. Я ждала, пока тяжелые двери не захлопнутся и мы снова не останемся одни, а затем пошла по центральному проходу к алтарю, где он стоял.

Он наблюдал за моим приближением с выражением терпеливого удовлетворения — кот, загнавший в угол нечто маленькое и напуганное. Но я не была напугана. Ужас выгорел во время этой нечестивой мессы, уступив место чему-то более горячему и опасному.

Ясности.

— Кто ты? — спросила я. Мой голос был твердым. Я гордилась этим.

— Ты знаешь, кто я. — Он не стал отрицать. — Думаю, ты уже какое-то время знаешь. Ты просто предпочитала не замечать.

— Демон.

— Какое уродливое слово. — Он спустился по ступеням алтаря, сокращая расстояние между нами. — Я предпочитаю считать себя освобожденным. Не скованным мелочными правилами, ограничивающими моих собратьев. Свободным любить там, где я захочу.

— Любить. — Слово отозвалось мерзостью во рту. — Ты называешь то, что только что сделал, любовью?

— Разве тебе не понравилось?

Я хотела солгать. Хотела сказать ему, что не чувствовала ничего, кроме отвращения — что я была так же чиста и напугана, как и подобает любой порядочной женщине.

Но я закончила лгать — ему, себе, Богу.

— Это не имеет значения.

— Вот как? — Он протянул руку, чтобы коснуться моего лица, и я позволила ему. Его пальцы были теплыми. Человеческими. Было так легко забыть о том, что скрывалось под его кожей.