Одержимый
Шрифт:
Он обнял меня за талию, притягивая к себе. И когда его дыхание скользнуло по моей шее, я возненавидела дрожь, пробежавшую по моей спине. Возненавидела то, как мое тело подалось к нему, даже когда разум кричал об опасности. То, что даже сейчас, даже зная, что что-то в корне неправильно, я все еще хотела, чтобы он был ближе. То, что я никогда не хотела, чтобы он меня отпускал.
— Завтра Епископ приказал всем явиться на мессу в собор. Там я заслужу твою веру, моя голубка.
Говоря это, его губы задели раковину моего уха,
— И тогда ты увидишь, что в этом мире есть и другие силы. Силы, которые на самом деле отвечают, когда их зовут.
Он отпустил меня и отступил на шаг, и лишившись его тепла, я поежилась в тусклом свете.
— До завтра, — пробормотал он и улыбнулся.
Это была улыбка Генриха. Но тени в углах комнаты, казалось, потянулись к нему, и я могла бы поклясться, что почувствовала, как они обвивают мои лодыжки.
Двери распахнулись. Внутрь ворвался свет — обычный, смертный свет — и тени исчезли.
В дверях стояла сестра Маргарета с мрачным лицом.
— Катарина, — тихо сказала она. — Вильгельма больше нет.
Я оглянулась на Генриха — теперь уже просто Генриха, священника, казавшегося таким же растерянным, как и я, — и бросилась прочь мимо сестры Маргареты без единого слова.
Но всю дорогу по коридору я чувствовала его взгляд на своей спине. Я слышала его голос в своей голове, и это звучало как куда более тяжкий грех, чем любой из тех, что я могла себе представить.
1 Тертуллиан, «О женской одежде». Перевод 1885 г.
2 Библия короля Якова, 1 Кор. 6:3
Глава 18
Катарина
Я не спала. Мои сны метались между хрупким лицом маленького Вильгельма и змеями, которые обвивались вокруг моего тела, сжимая так крепко, что я едва могла дышать. Их раздвоенные языки ласкали мою кожу, словно любовники, шепча: Больше никакой лжи, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала.
Шепот не прекратился и тогда, когда я присоединилась к толпе, направляющейся в собор. Звонили колокола, и я чувствовала их раскаты глубоко в груди, пока искала себе место.
Я заняла свое обычное место ближе к задним рядам, в тени колонны, откуда могла наблюдать, оставаясь незамеченной. Скамьи медленно заполнялись купцами и их женами, теми, у кого было куда меньше достатка, и горсткой дворян в тонкой шерсти. Я видела прихожан нашего прихода, собравшихся, как и каждую неделю, чтобы послушать, как Генрих говорит о Божьей любви и милосердии.
Он стоял за кафедрой в своей черной сутане, небрежно положив руки на аналой. Для паствы он выглядел
— Дети мои, — начал он. — Сегодня мы поговорим об искушении. О том, как Дьявол действует не силой, а через соблазн.
Его глаза нашли мои через переполненную церковь, и я не отвела взгляда. Я не поддамся ни на какую игру, что бы он ни затеял. Больше нет.
— Ибо Дьявол знает, — продолжил он, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, — что самое сладкое разложение приходит не от принуждения, а от капитуляции. То, что навязано силой, нужно удерживать силой. Но когда мы сами выбираем свое проклятие, когда мы умоляем о нем, Дьявол познает истинный экстаз.
Мои кулаки сжались, когда уголок его рта дернулся вверх. Теперь он насмехался надо мной, но я не…
Что-то коснулось моей лодыжки.
Я опустила глаза, но там ничего не было. Лишь тени, скопившиеся под скамьей, темные на фоне света собора.
— Вспомните, как змей искушал Еву. — Голос Генриха теперь звучал повсюду. — Не насилием или силой, а знанием. Обещанием стать чем-то… большим.
Еще одно прикосновение к лодыжке. Я вгляделась вниз, но не увидела ничего, кроме теней — обычных теней. Но затем они шевельнулись, змеевидные щупальца обвились вокруг моей икры под юбкой.
Я прикусила губу, чтобы не ахнуть.
Тени поползли выше, холодное давление на колено, затем на бедро. Мои руки вцепились в край скамьи так, что побелели костяшки. Я должна бежать, должна закричать. Что угодно, только не сидеть здесь и не позволять этому происходить.
Я попыталась встать, и фрау Вебер оглянулась на меня со строгим выражением лица. Слишком много вопросов — будет слишком много вопросов, если я уйду посреди проповеди. Он знал это.
Я снова села; нечестивые твари под моей юбкой обвились туже. Я не могла дышать, не могла пошевелиться. Я могла лишь смотреть, как губы Генриха формируют слова, которые, как я знала, предназначались только мне.
— И когда она откусила от этого яблока, — произнес он, понизив голос до едва слышного шепота, который каким-то образом разнесся по каждому уголку, — думаете, она пожалела об этом? Или же сок показался ей слаще, чем все, что мог предложить рай?
Тени протиснулись между моих бедер, и никакое сжатие ног не могло остановить их непрерывное движение вверх. Я прижала костяшки пальцев ко рту — само воплощение набожной прихожанки, — чтобы заглушить звук, пытавшийся вырваться наружу. Кожа на груди под вставкой лифа расцвела красным. Мое порочное тело отзывалось на это невозможное прикосновение.