Немчик
Шрифт:
— А если гонять начнёт и бить, как раньше?
— Будь поласковее с ним, поласковее. Мужик после войны придёт изголодавшийся по женскому теплу. Допусти его до тела своего белого, и всё наладится.
— А как не смогу до тела допустить?
— Что значит — не смогу?
— Ханс не идёт у меня из головы, после него ни один мужчина мне не мил, — Матрёна отвернулась, не хотела, чтобы бабка заметила её слёзы.
— Ну-ка погляди на меня! — потребовала Биджика.
Матрёна повернулась. Бабка взяла её за подбородок
— Сможешь, всё ты сможешь! Не ради себя — ради дочек, ради Андрейки. Нюни не распускай. Это судьба. Будет тяжело — молись про себя. Если будет совсем невмоготу — знаешь, где меня найти. Всё поняла?
— Всё поняла, — кивнула Матрёна.
— Люди думают, что счастье у них должно быть каждый Божий день. Вот только встал — а тебе уже счастье на блюдечке подносят. Так не бывает! Бог нас испытывает жизнью и вознаграждает за терпение. Думаешь, я не любила?
Матрёна с удивлением посмотрела на морщинистое лицо бабки: до сих пор ей даже не приходило в голову, что старуха могла любить кого-то так же сильно, как она сама. Казалось, Биджика уже родилась старой.
— У тебя был возлюбленный? — спросила Матрёна.
— Конечно, был! Да сплыл, — засмеялась Биджика.
— И как ты пережила разлуку с ним?
— Как видишь, пережила! И ты переживёшь.
— Расскажи, — попросила Матрёна.
— Да я уже и не помню ничего, сорок лет почти прошло, — Биджика задумалась. — Помню только, что было счастье, и помню его вкус. Иногда выйду весною в сад, ветер сорвёт яблоневый цвет — и бросит в лицо, и кажется мне, что это милёнок меня целует. Или синенький цветочек найду летом в поле — и вот уже как будто мы с милёнком лежим на траве, раскинув руки, и смотрим в бездонное небо, счастливые и беззаботные.
— Всё ты помнишь, старая! — Матрёна слегка толкнула Биджику в бок, и женщины рассмеялись.
Эпизод 30. Опасный визитёр
Работа в сельсовете не спасла Матрёну от бедности, она лишь избавила её от крайней нужды и в какой-то степени реабилировала в глазах слобожан — не будет же председатель сельсовета кого попало принимать в коллектив, пусть даже в качестве уборщицы.
Матрёна по-прежнему мало с кем общалась — соседи догадывались, что она родила ребёнка от немца, нередко бросали косые взгляды в её сторону, а иногда и уничижительные реплики, но доносов в органы на неё никто не писал.
А между тем работа по выявлению пособников врага шла на освобождённых территориях полным ходом. «Немецких подстилок» и их детей, «немчиков» или «фашистиков», уже не расстреливали, как это происходило в первые дни после прихода частей Красной Армии, когда скоротечный суд вершился прямо на месте. Теперь женщин, которые во время оккупации неофициально вступали в близкие отношения с немцами или выходили за них замуж, надолго отправляли в ГУЛАГ, а их детей определяли в
Энкавэдэшники добрались до Матрёны лишь в июле 1944 года.
— Матрёна Повалихина? — спросил сухощавый, подтянутый человек в форме, войдя в дом.
— Она самая! — ответила Матрёна, и сердце у неё ёкнуло.
— Ваш муж — Пётр Повалихин? — снова спросил человек в форме, оглядывая обстановку в доме.
— Да, — Матрёна ещё не понимала, к чему он клонит.
— Где он сейчас находится?
— На фронте, — сказала Матрёна и тут же поправилась. — Я думаю, что на фронте. Вестей от него нет с того момента, как его забрали на фронт.
— А когда его забрали?
— В июле сорок первого.
Человек в форме помолчал, а потом как бы невзначай спросил:
— Ваш младший сын родился в отсутствие мужа?
— Да. После того, как Петра забрали на фронт, — у Матрёны закружилась голова. — Я присяду.
Она опустилась на стул.
— Насидитесь ещё, — ухмыльнулся человек в форме. — Когда именно родился ваш младший сын?
— В апреле сорок второго, — Матрёна старалась не выдать своего волнения.
— А немцы пришли в октябре сорок первого, — незваный гость, будто размышляя вслух, стал загибать пальцы.
— Покажите ребёнка, — потребовал он.
Матрёна вышла во двор и взяла на руки Андрейку. Человек в форме вышел за ней.
— Сколько ему сейчас? — спросил человек в форме, глядя на Андрейку.
— Два года и четыре месяца, — бодро ответила Матрёна, едва скрывая страх, что правда о возрасте сына сейчас откроется.
— Дайте его сюда, — потребовал человек в форме.
Матрёна протянула ему сына со словами:
— Иди к дяде, Андрейка!
— Дя-дя! — сказал по слогам Андрейка, когда мужчина взял его на руки, и улыбнулся ему, а потом ещё раз повторил: — Дя-дя! Дя-дя при-шёл.
Андрейка был крупным большеголовым мальчиком. Службист почувствовал его вес, прикидывая в уме, может ли он соответствовать весу двухлетнего ребёнка. В период войны дети хронически недоедали, и порой пятилетки выглядели как трёхлетние малыши. Ребёнок разговаривал, годовалые дети обычно не говорят, а если и говорят, знают только слово «мама». У мальчика было осознанное выражение лица. Да, этому малышу могло быть два года или даже чуть больше. Службист вернул ребёнка Матрёне.
— Покажите его метрику.
Они снова зашли в дом. Матрёна достала из комода холщовый мешочек, в котором хранила документы, и вытащила из него свидетельство о рождении Андрейки. Службист долго его рассматривал, потом вернул Матрёне со словами:
— Никуда не уезжайте!
— Да я вроде никуда и не собиралась, — бодрым голосом ответила Матрёна, испытав облегчение.
— Твоё дело сейчас — стоять на своём, — поучала Матрёну вечером того же дня бабка Биджика.
Женщины сидели за столом и пили травяной чай.