Чтение онлайн

Отмахнувшись от дьячка, великий князь подошел поближе к трем окончательно затихшим душегубам, ткнув крайнего из них в скулу носком сапога.

— Сдох?

Широкоплечий кат тут же присел на корточки и воткнул под слегка отвисший подбородок убийцы свои пальцы–клешни, нащупывая нужную жилу:

— Дышит, великий государь.

Тряхнув, а затем и похлопав по щекам безвольную тушку, палач смог добиться лишь тихого воющего звука:

— Ы-ыыы…

— А этот?

Довольно скоро выяснилось, что все трое разбойников живы, но полностью утратили разум: один самозабвенно

выл, второй глупо улыбался, тихонечко раскачиваясь из стороны в сторону, а третий обильно сходил под себя и что–то радостно гугукал.

— Что с ними, сын?

Царевич, как–то уж слишком пристально косившийся в дальний закуток подвала, практически полностью скрытый в темноте, вздрогнул и вернул свое внимание к отцу:

— Ложной клятвой они сами лишили себя разума.

— Угум.

Афанасий Вяземский поглядел на крест в своих руках, на косящегося куда–то наследника и немного изменился в лице.

— А с этим что?

Только–только пришедший в себя после общения с царевичем, кандальник опять замер — угасшая было надежда на спасение собственной души разгоралась в его груди невидимым пламенем.

— Раскаяние его истинно. Господь наш милостив и всеблаг, и если сей муж призреет и вырастит должное количество сирот, душа его будет прощена. Или освободит столько же полонянников. Или каким иным способом спасет от смерти трижды по осьмнадцать православных душ…

С каждым словом десятилетний отрок говорил все тише и тише, уже откровенно всматриваясь в темноту, а потом и вовсе пошел туда мелкими шажками. Придержавший было его рукой за плечо, отец едва удержался от того, чтобы не перекреститься: очень уж явно на бледном лице сына выделялись яркие глаза. Слишком яркие!..

— Сынок?

— Отец, там кто–то есть.

Сразу несколько катов услужливо осветили один из закутков своего рабочего места, проявив забитого в колодки плюгавенького мужичка, самой что ни на есть рядовой внешности. Выдающийся вперед и не раз ломаный нос, большие залысины на голове, многочисленные ссадины и очень грустные глаза… Особенно левый — правый сильно заплыл и почти не открывался. Все тот же дьяк вновь проявил себя с самой лучшей стороны, выдав всем присутствующим краткую справку:

— Из ватажки, что творила гнусную татьбу на ярославской дороге. Трое показали на него, как на одного из ближних воровского атамана, сам же от того отнекивается. Атаман живым не дался, да и тати до последнего отбивалися — дюжину только и смогли скрутить.

Протянув руку, наследник подхватил деревяшку, кою обычно совали между зубов пытуемого (чтобы он не откусил себе от боли язык), и ткнул ей под чужой подбородок, заставляя узника вскинуть водянистые глаза:

— Крещен ли ты? Жить хочешь? Выйти на волю?

Не дожидаясь хоть какого–нибудь ответа на свои вопросы, наследник продолжил вопрошать:

— Убивал ли ты?

— Двоих только, и то заставили! Кашеварил я, да по хозяйству бегал!..

— Ложь. Говори, скольких убил?

Видя, что ему не торопятся отвечать, царевич рывком стянул одну из своих перчаток, дотронувшись голой рукой до виска разбойника:

— У-уоыааа!..

Чуть

отдернув голову от зловония из распахнутого в крике невероятно жгучей боли рта, отрок повторил:

— Говори.

— А-уоа!!!

— Говори!

Шумно всхлипнув, «кашевар» сломался:

— Пятерых.

Отдернув руку, наследник задумался, совсем не замечая, как внимательно на него смотрит отец, его невеликая свита и приказные служивые.

— Ты говоришь правду. Но не всю. Ты… и есть настоящий Атаман? Не опускать глаза! Да, это так. Скольких же ты ПРИКАЗАЛ убить, что даже душа твоя смердит их ужасом и болью?

И вновь не дожидаясь ответа, старший сын царя чуть вытянул вперед руку, медленно сжав ее в кулак — после чего, даже привычных катов слегка оглушило долгим ревом, исторгнутым из груди плюгавого душегубца. Разжав пальцы и дав ему немного отдышаться, Дмитрий опять ткнул деревяшкой в подбородок. Позабыв об отце и других свидетелях, чувствуя полное единение с источником, наполняющим его тяжким ритмом своих пульсаций, едва разжимая стянутые ненавистью губы, он повторил свой вопрос:

— Сколько?..

Вновь начали медленно сжиматься детские пальцы.

— Скажу!!! Все скажу.

Откашлявшись и пару раз глубоко вздохнув, сбросивший маску «простого кашевара» воровской главарь мерзко ухмыльнулся, блестя разом оживившимся глазом:

— Мно–ого! Болото не привередничало, всех принимало. Мужиков лапотных, купчин толстобрюхих, баб да девок. Ох и сладкие они были! Да и ты ничего, смазливый. Я бы и тебя напоследок–то, хе–хе, употребихкх!..

Все ожидали крика, но его не было. Побелевшие от невероятной муки глаза, мелкая дрожь по всему телу, едва слышный хрип — и поверх всего этого тихие слова десятилетнего мальчика:

— Пока я рядом, тебе не ускользнуть даже в смерть. Говори, скольких убили по твоему приказу?

— А-ахх! Две сотни… и еще семь десятков… может, кого и запамятовал.

— Женщины?

— Да.

— Дети?

— Не отпускать же их, сиротинушек, было, на поживу дикому зверью? Кх–ха, кхе–хе–хе!..

Тонкие пальцы сжались в кулаки, но атаман продолжил кашлять–смеяться, ничуть не ощущая какой–либо боли.

«Что со мной? Зрение плывет, во рту металлический привкус, тошнит. И откуда у меня такая ненависть? Она как будто моя, и не моя одновременно. Не стоило мне все это начинать…».

Вытерев отчего–то влажные губы, Дмитрий поднес руку ближе к глазам, недоуменно разглядывая мазки собственной крови. Все так же мерно и тяжело пульсировало средоточие, незаметно для хозяина вбирая в себя из воздуха и стен застарелую боль…

— Твоя душа черна, и ей нет места ни в Свете, ни в Тьме.

Правая рука царственного отрока поднялась, и в два движения начертала на лбу разбойника крест. Затем он отвернулся, и успел отойти на несколько шагов — а за его спиной начертанное вспухло багровым рубцом, а страшно хрипящая нелюдь выгнулась так, что затрещала кожа и кости. Затем резко дернулась, с неимоверной легкостью разбив колодки на несколько кусков, еще раз выгнулась, и издав короткий рев, мягко осела навзничь.