Наследник (СИ)
Шрифт:
— Батюшка.
Осторожно приложившись, великий князь сделал несколько мелких глотков. Влага была вкусна, как самое изысканное вино, согревала и одновременно была прохладна, растекаясь по жилам легким морозным огнем, смывая все тревоги и печали. Удивленно выдохнув, порозовевший Иоанн Васильевич глянул в купель и задумчиво пробормотал:
— Вот она какая, живая вода?
— Владыко.
Митрополит Московский и всея Руси, незаметно вставший позади отца и сына, чуть помедлил, разглядывая заметно посвежевшего великого государя, а затем тоже испил из детских рук.
— Сынок, поведай–ка нам с архипастырем, что с тобой приключилось.
Десятилетний отрок послушно кивнул, открыл было рот, и… Опять закрыл, повернув голову на гулкий шепот со стороны охраны:
— Не велено!..
И десятник постельничих сторожей, буквально загривком ощутивший на себе тяжелый царский взгляд, и князь Курбский, напиравший на него с целью проскользнуть поближе к своему господину, как–то резко растеряли свой задор. А потом и вовсе подались в стороны, пропуская великого государя с наследником: владетель царства Московского весьма кстати вспомнил о любопытной толпе снаружи собора, а так же о том, что толпа эта имеет свойство увеличиваться. Нет уж, в Теремном дворце как–то оно спокойнее будет, да и важные разговоры там вести заметно сподручнее.
— Расступись! А ну, дорогу!..
Увеличилась не только толпа зевак, но и стража, так что до государевых покоев отец и сын добрались без малейших помех и задержки. Рыкнув стоящим у дверей рындам, чтобы никого не допускали (кроме отче Макария, разумеется), царь развернулся, отошел от двери и опять превратился в любящего родителя:
— Так что с тобой случилось, сыно?
— Я теперь знаю, как скинуть проклятия со всей семьи!
— Тшш!.. О таком тихо надо говорить, сынок.
Прижавшись боком к отцу, его наследник послушно убавил голос:
— С себя и Ваньки уже снял, с Дуньки и Федьки тоже сниму. И с тебя, батюшка — только не сразу. Сказано было мне, что если исполню все зароки свои, род наш будет править еще тысячу лет, а государство прирастет многими землями.
Сжав кулаки так, что пальцы побелели от глубоко впившихся в кожу перстней, московский государь очень тихо поинтересовался:
— И сколько еще православных душ надобно для этого спасти?
— Сто тысяч, батюшка.
Иоанну Васильевичу поначалу показалось, что он ослышался. Затем, что он чего–то там недопонял:
— Сколько?!!
— Сто тыщ. А кроме того…
Мальчик еще больше приглушил голос и что–то жарко зашептал в отцовское ухо — уж так–то точно никто не подслушает.
— Дело лекарское? Так. Ага. Это верно, иной в самой лютой сече выживет, а вот потом, от ран да иной нужи… Постой–постой. В каждом городе по лечебной избе? Да на то никакой казны не хватит!..
Долгие мгновения тихого шепота, и великий государь сам отстранил от себя первенца, недоверчиво всматриваясь в его усталое лицо:
— Не путаешь? Серебро и рассыпное золото? В ханстве Сибирском да за Каменным
Видя, как усердно кивает сын, царь не на шутку озадачился. От таких новостей голова не то что кругом шла — вообще отказывалась думать.
— И доброе железо. И каменья самоцветные. А, еще мрамор, соль и медь.
С силой потерев лицо, и не заметив, как одно кольцо оставило на щеке царапину, Иоанн Васильевич подвел итог:
— Буду думать.
Тряхнул головой, прогоняя лишние (пока) мысли, и для собственного успокоения поинтересовался:
— Так ты из–за этого? Ну, в храме пять ден?..
Видя, как с губ сына разом пропала улыбка, хозяин покоев (да и дворца с государством тоже) насторожился.
— Что? Я не расслышал, Митя.
— Это была плата, отец. Узнав столь многое, я обрадовался. Чуть темного с Федьки скинул — так он сразу ожил, играться стал… А потом я возгордился, пожелав узнать, как мне быстрее все мои зароки исполнить.
В покои, едва слышно скрипнув дверью, ступил митрополит Макарий, приотставший дабы распорядиться о судьбе живительной воды. Дело новое и необычное, за таким лучше самому доглядеть — потому как даже стража, и та примеривалась отхлебнуть глоток–другой.
— Батюшка?
Ласково прижав к себе сына, царь быстро ему что–то шепнул, пытливо заглянув в глаза.
— Ты продолжай, Мить, от архипастыря у нас тайн нету.
Двое мужчин, зрелый и пожилой, с одинаковым вниманием уставились на десятилетнего отрока — а тот, прикрыв веки, стал говорить страшные вещи:
— В год семь тысяч семьдесят девятый от Сотворения мира, в мае месяце, придет на Русь в силах тяжких хан крымский Девлет—Гирей. Предатели укажут ему дорогу, войско же русское по уговору с ханом отвлечет своими отрядами Жигимонт Август — и предадут огню нечестивые басурмане посады московские и Земляной да Китай–город, разорят все окрест, захватив полон доселе невиданный — многие тысячи христиан. Но не меньше их сгинет и в великом пожарище.
Открыв почерневшие глаза и поймав отцовский взор, Митя очень четко произнес:
— Восемьдесят тысяч православных душ.
Увидев явное понимание столь отчетливого намека, он опять сомкнул веки, откинув голову немного назад:
— За два года до того, в месяце сентябре, подойдет к стенам Астрахани войско магометанское. Двадцать тысяч воинов султана османского, и втрое от того числа нукеров хана крымского.
Митрополит и царь, не сговариваясь, дружно перекрестились, причем Иоанн Васильевич еще и потемнел лицом.
— В том же году, паписты , предчувствуя скорый конец жизни Жигимонта Августа, и боясь, что со смертью последнего из династии Ягеллонов литвины отшатнутся от Польши, устроят подписание новой унии на великом сейме в городе Люблине. По ней, Великое княжество Литовское и Польша навсегда сольются в новую державу, рекомую Речью Посполитой, а король станет выборным. На ее землях паписты будут рушить храмы наши, запрещать службы церковные, всячески утеснять священников и люд православный, а также усердно насаждать веру папежную и язык польский.