Чтение онлайн

— Дими–итрий Иванович!..

Успев в очередной раз задремать от ласковых массирующих прикосновений к волосам и голове, царевич открыл сонные глаза и послушно окунулся в заметно остывшую воду. Встал, приняв на себя еще несколько ковшей чистой теплой воды, выбрался из лохани и самостоятельно обтеревшись, прошлепал босыми ногами сквозь все комнаты до своего ложа.

Плюх!

Окончательно сдаваясь сладким объятиям подступающего сна, Дмитрий успел ощутить, как в руку ему уперлось что–то твердо–упругое, вроде женского бедра, а волос легко–легко коснулись

гладкие зубцы костяного гребня…

— Батюшка.

Почтительно поцеловав унизанную перстнями руку, первенец великого государя выпрямился и спокойно встретил испытующий взгляд отца.

— Сыно, ты говорил, что можешь скреплять клятвы.

— Да, батюшка.

— А ты уже пробовал это делать? Нет? Хмм…

Князь Вяземский посунулся было к уху своего повелителя, но был остановлен небрежным жестом — тем более что царевич тоже приблизился и уже что–то очень тихо шептал.

— Так. А сдюжишь?

Отступив обратно, мальчик развеял все сомнения отца коротким заявлением:

— Я твой наследник!

Царь надолго о чем–то задумался, затем тяжело вздохнул, резко вставая с креслица:

— Пойдем, сыно.

Подвалы Разбойного приказа встретили отца и сына вначале мятущимися тенями, затем легкой сыростью, а потом и ощущениями творящегося здесь дознания: огонь отдавал каленым железом, вода была затхла, словно в ней долго находился утопленник, а кисловатый запах сыромятной кожи от многочисленных ремней, бичей и плеток нес в себе привкус застарелой мочи, пота и крови. Иоанну Васильевичу эта обстановка была вполне привычна, хотя особой радости и не вызывала: быть государем, это не только сидеть на троне в Грановитой палате или возглавлять войско, иногда приходилось и в таких вот «палатах» сиживать, лично следя за допросом врагов. А вот царевич заметно побледнел, хотя на ногах держался твердо, да и взгляд от «постояльцев», привязанных по углам или подвешенных на дыбе, отводить не спешил.

«Сколько же здесь боли! Пол, потолок, стены — все ей здесь пропитано, а некоторые железки прямо полыхают темным пламенем!.. С моей чувствительностью я здесь долго не протяну…».

— Сын?

Отвернувшись от разложенных на полках инструментов дознания, Дмитрий подошел к низенькому рядку мужчин. Низенькому — потому что стояли они на коленях, вдобавок были связаны не только общей кандальной цепью на руках и ногах, но и широким ярмом на шеях. Стараясь не обращать внимания на могучую вонь, исходящую от клиентов Разбойного приказа, царевич протянул затянутую в перчатку руку, и ухватил первого из «пробников» за спутанные жирные волосы. Немного дернул, заглядывая в глаза:

— Крещен ли ты?

— Да.

— Хочешь жить?

Душегубы, уже привыкшие к перспективе скорой и довольно мучительной смерти, заметно оживились, почуяв вполне реальный шанс на жизнь:

— Да!

— А на свободу хочешь?

Не осведомленный о сути происходящего, один из приказных дьяков осторожно

возмутился малолетнему произволу:

— Да как жеж это, великий государь? Столько ловили…

— А ну цыц!

Дьяк моментально поперхнулся всеми своими претензиями.

— Так хочешь на свободу? Целым и невредимым?

— Хочу!!!

Потеряв всякий интерес к первому из кандальников, десятилетний отрок повторил все те же вопросы второму в цепи, а потом третьему и четвертому. А вот у пятого немного замешкался, вглядываясь в его глаза при каждом ответе.

— Батюшка.

Великий князь тут же приказал:

— Афонька!

Приняв из рук князя Вяземского довольно увесистый золотой крест, всячески изукрашенный мелкими драгоценными камнями, Дмитрий остановился напротив первого мужчины.

— Если ты невиновен, то вот тебе крест. Клянись на нем, и сей же час будешь освобожден.

Не успел он договорить, как разбойник вытянул шею, стремясь дотянуться до своего спасения.

— Нет на мне вины, на том и крест целую.

— Ты?

— Без вины страдаю, целую о том крест.

— Ты?..

Третий грешник повторил все то, что сделали первые двое. А вот четвертый удивил:

— Виновен я.

Впрочем, пятый его примеру не последовал, упрямо и даже дерзко глядя на своих мучителей:

— Невиновен, оговорили меня!

Вернув испачканный в слюнях, соплях и крови крест Вяземскому, мальчик, положил руки на голову первому кандальнику:

— Скрепляю клятву твою.

Мужчина как–то странно икнул, чуть дернулся и тихо захрипев, обмяк.

— Скрепляю клятву твою.

Еще один поначалу обмяк, а затем мелко задергался в колодках, раздирая в кровь шею и запястья.

— Скрепляю клятву твою.

Уже третий узник вздрогнул и задрожал, хлюпая хлынувшей из ушей и носа кровью.

— Совершал ли ты грех убийства?

Приготовившийся к смертной боли и не в силах отвести глаз от двух ярко–синих омутов, разбойник признался:

— Было, чего уж.

— Сколько?

Недоуменно покривившись, душегуб все же понял, о чем именно его вопрошают.

— Осьмнадцать.

Огненные глаза приблизились еще больше, окончательно затягивая в себя его разум:

— Раскаиваешься ли ты в содеянном?

— Да…

— Все в руках Господа нашего. Если спасешь ты от смерти трижды по столько же душ православных, то вместо Адова пламени тебе дарован будет Свет.

Последний из кандальников своей твердости не потерял, а вот уверенности поубавилось.

— Скрепляю клятву твою.

Все с немалым интересом на него глядели, ожидая корчей или еще чего–нибудь в таком же духе. Но дождались лишь угрюмого взгляда и чуть дрогнувших губ в ответ.

— Сей человек невиновен.

Не дожидаясь приказа, подскочивший к царю догадливый дьяк тут же тихо забормотал:

— У помещика свово хоромы ночью запалил… Сам, и чады его с домочадцами, аще на конюшне семь лошадей, да иная живность без счета!.. Тиун на него показал, и другие видоки то подтвердили.