Моридун
Шрифт:
Немайн всё ещё жалела себя, но — нашарила на поясе платок, высморкалась, уточнила:
— Прилюдно?
— Неааа. В кабинете.
— Начхать и забыть! Это он тебя стимулирует.
Эйлет улыбнулась сквозь слёзы. Уж дочь досточтимого начальника дорог знает, чем разрешено подгонять скотину… а иной раз и человеков.
— Понимаешь, — объясняла Немайн, — он привык гонять взрослых мужиков, командиров, да ещё и не родню. Он не знает, что делать с тобой. Сейчас наверняка боится, что передавил.
— И?
В залитых слезами стояла надежда. Которую приходилось убить. Немайн сунула подруге
— И он умный, он поймёт, что это надо. Вот как железо и сталь закаливают — Лорн говорит, чаще всего это вредно, но иногда надо. Ты должна не бояться ни сна, ни чоха, ни варвара, ни сенатора, ни толпы, ни императрицы, ни копья, ни слова «жопа». Твоё дело, чтобы дорога работала. Несмотря даже на твои собственные ошибки.
Эйлет кивнула. Хлюпнула носом, втягивая вместе с соплями запах горячего воска.
— А твоё — чтобы работала империя.
Это был вовсе не вопрос. Это пугало. Это вдохновляло.
— Одна я империю не потащу, — призналась Немайн. — Как и ты — дороги. Ищи людей. Ищи! Нельзя быть одной…
Она уговаривала сразу двоих — Эйлет и себя. Когда сама решила глотнуть водички, подруга начала говорить сама. Быстро, взахлёб, глотая слова.
— Куда мне до тебя. Вокруг тебя люди собираются сами. А какие! Ангарат, язвища, в рот тебе смотрит, а кого любит она, тот и её деду мил. Механики, гордецы и задаваки, тебя матерью признали. Они, поросята, многое попросят, но им теперь придётся и слушаться — тебя, и сначала тебя, потом Защитника, нравится им это или нет. Вигилы, оружейники, ткачихи… Эти сами помогать не прибегут, но если им немножечко помочь и направить — горы свернут. А ещё у тебя есть Анна. Ученица! Не по договору, по старому обычаю! Одно это — восторг! Она, мать семейства, завязанного на коллегию механиков, теперь часть твоей семьи… Ой. Это что, Анна филиа Иоаннис теперь не «почтенная гражданка», а кто-то вроде зосты? Ой, взлетела… Только сама об этом не знает. А ведь это шутка! И не просто шутка, а секретная шутка!
Наследница почтовой службы Диведа ещё глотала слёзы, но уже начинала хихикать.
На полуночный хохот постучалась Анна. Её втянули внутрь. Немайн ещё заметила, что римляне правильно поступают, что спят в одежде и меняют её на свежую только утром: что ни ночь, то событие.
— Ты немного опоздала, — сказала Немайн, — мы уже проплакались. Теперь вот хохочем.
Анна осмотрела их с подозрением. Вздохнула. Достала небольшую амфору с длинным узким горлышком — оно было замазано глиной и залито воском.
— Плохое это веселье, после слёз-то, — сказала. — Хлебните по глотку, не больше — и спать. Завтра денёк будет тот ещё.
— Да, — согласилась Эйлет. — Меня с чего отец ругал-то? Разрешила епископу из Гвента выгрести всех сменных лошадей. Ну дура, да: преосвященный преосвященным, почта почтой. Надо было отстоять подставы для курьеров. А тут ещё другой епископ, ирландский, приближается по западной ветке… И чего им всем вдруг здесь понадобилось?
Анна склонила голову набок. Немайн вздохнула. Неожиданно привычным движением отломила горлышко. В ноздри ударил дух вересковых предгорий. Сказала удивлённо и растерянно:
— Анна Ивановна, а я знаю эту гадость! Горькая…
— А жизнь вообще не
Эйлет свою долю зелья хлебнула, сморщилась.
— Точно, гадость! Ну, хоть безлошадные станции сниться не будут.
Немайн дёрнула ухом.
— Станции выкрутятся. Не знаю как, но то, что случилось — довольно обычная ситуация.
— Знаю. Отец и рассказал. Начальники станций просто нанимают лошадей у местных заводчиков — они обычно хуже выучены, зато молодые и здоровые, ну и платить за них надо. И платить будет, понятно, не епископ. Привет, моё первое жалование.
И зевнула. У самой Немайн — ни в глазу. Зато сил, кажется, немного прибавилось. Сразу два открытия. Пугающее: на организм сиды средства, рассчитанные на человека, действуют не так. Полезное: если нужно, снадобье Анны может отсрочить время эльфийской грёзы.
Немайн ухмыльнулась. У неё как раз было ночное дело. И, раз уж в этом мире надо хоть кому-то доверять — кому если не семье? Изнутри родился протест. Не семье! Только не семье!
Немайн вновь с ужасом ощутила, как сквозь память Жрицы поднимаются чувства другой личности. Которая каким-то образом всё-таки помнит.
Отца, который не разделил с женой заслуженный обоими триумф.
Мать, которая «забыла» о коронованных дочерях-соправительницах.
Старшего брата, который свою мачеху лишил власти и ограбил. И если бы эти деньги он пустил на войну с магометанами, можно было бы и простить. Он же их потратил на то, чтобы и после его смерти потомство отца от другой жены не смогло пробиться к власти.
Невестку и племянника — вот эти искалечили и убили мать и братьев Августины Ираклии. Странно, что её саму всего лишь заточили в крепость.
Мелькнула даже мысль — чужая и одновременно по-настоящему своя. «А я тоже хороша. У меня сестра есть, родная, тоже в башне сидит — и я совсем не думаю о том, как бы её вызволить. Не думаю даже о том, как мои здешние дела на ней скажутся. А ведь Анастасию Мартину вполне могут удавить — просто чтобы и она не сбежала. А ещё есть сестра от первого брака отца — Евдокия-Епифания. И вот эта… Она, наверное, единственная родственница, с кем в куцей полузатёртой памяти Августины не связано дурных воспоминаний!»
Зато новая, свежая память напомнила, что всё это — там, на востоке, да и не совсем правда. Что две семьи императора Ираклия — «столичная», потомки первой жены Евдокии и «походная», вторая жена Мартина с потомством — не жили вместе больше десяти лет, и за короткий срок после возвращения Ираклия в столицу скорее рассорились, чем воссоединились. Что общего было у Константа, который вырос в столице, как истинный наследник империи и сын по-настоящему любимого народом августа, который эту самую столицу отстоял от персов и авар, и у Августины, которая росла в военных лагерях и временных штаб-квартирах в чужих городах, при отце, который не умел быть ни правителем, ни полководцем — его готовили как разведчика и дипломата — и который на этих способностях, советах жены-племянницы да личной храбрости выиграл войну с персами. На арабов империи уже не хватило, но Константинополь оставался в тылу и безопасности, как и сторонники «столичной семьи», а верные семье «походной» полки не вернулись с кровавых полей в Сирии…