Моридун
Шрифт:
— Лорн. Всегда найдутся желающие угробить здоровье и красоту за обрезанный обол. Отчисли парочку таких от коллегии, всё равно от них добра не будет. А ещё, чтобы искушения не было, выдавай новые рукавицы взамен изношенных.
Начальник мастерских молчал.
Просто молчал.
Даже не сказал, что дорого или хлопотно.
Немайн вспоминала, как этот же человек был готов ночевать на полу под дверью незнакомой ушастой девицы, только чтобы соблюсти понятия о приличии… Глянула на палец с центурионским кольцом — прежде там красовалось рубиновое. Сообразила: она натолкнулась
Средневековое определение — «подлого» люда — на латыни ещё не прозвучало, но хватало и старины. Довлело банальное высокомерие успешного человека по отношению к неудачникам там, внизу.
Немайн вздохнула. Ещё раз изучила простое, без камня, золотое кольцо. Она могла и ошибаться. Возможно, начальник мастерских просто не любит, когда чужие лезут в его заведование и пытаются командовать.
— Это был совет, Лорн, — сказала, как могла мягко. — Не мне лезть в твою епархию и указывать, что и как делать. Покажешь мне следующий участок?
Досточтимый Лорн улыбнулся и повёл её дальше — туда, где большой молот вырубал из заготовки чешуйки для панцирей.
Поздние летние сумерки упали на предместье Моридуна, как сокол на добычу. В бывшем кабинете императора Феодосия продолжает гореть свеча. На столе — две раскрытые книги, лист пергамента, чернильница, тростниковое перо. Рыжая девушка удобно устроилась за столом, водрузив ноги на перекладину между боковых опор. С её ростом — очень удобно! Только ей не читается, не пишется и не чертится. Она опустила подбородок на переплетённые пальцы, локти упёрла в столешницу — идеальная поза для задумчивой грусти. Взгляд её блуждает по комнате, время от времени упираясь в сгущающуюся синеву за узким окном-бойницей.
День закончился. А вышел он… отрезвляющий.
С самого утра!
Ещё одного «второго детства» не получилось, несмотря на несерьёзные одежды. Проблемы и разговоры догнали её и так.
Потом невеста Защитника сорвалась в тихую паническую атаку от простого лицезрения императорского перстня. При этом, умница такая, чуть обидчицу с собой не утянула. Так ярко и мощно осознала, что перед ней римская императрица, что убедила в этом саму Августину. Действительно, кто она? Тело, конечно, поправлено в сторону холмовых стандартов, а поверх родной наведена память из будущего, но мозг-то принадлежит августе! То-то Жрица успела заметить, что думает немного не так. Не просто испытывает необычные чувства из-за сидовской биохимии, нет — её память обрабатывается немного по-другому!
Страшней всего было то, что ей нравилось думать, как Августина. Воспринималось, как своё — потому как, надо думать, своё, родное, и есть.
Вот и пришлось, вдруг осознав себя другим человеком, бросать в лицо виновнице этого переворота в мозгах пригоршню воды, а потом уговаривать её вернуться в мир людей.
Мир, который внезапно решил показать самый краешек изнанки.
Рыцаря
Коллегии горожан-сограждан, поднимающие цены, когда у соседей неурядицы.
Честного и талантливого управляющего мастерскими, который не видит ничего дурного в том, что жены и дочери малого люда из его коллегии изуродуют или покалечат руки.
Королеву, которую сверг родной отец, наконец!
Причём внутри что-то говорит, что у Екатерины семья хорошая, пример взаимной любви: ни нос ни отрезали, ни в темницу не сунули, не говоря о том, чтобы опозорить напоследок да убить.
При этом, она, рыжая-ушастая-глазастая, оказывается, не игрок с правом перезагрузки, не пришелица-прогрессор, не попаданка с сюжетным везением. Она всего-навсего битая фигура, которую неведомые силы попущением Господним подняли из отбоя и, подлатав как смогли, вернули на доску.
Не ферзём, нет. Это в шахматах не «королева», это полководец. Она именно что король — фигура слабая, уязвимая. Не сила, а цель и добыча. Вон, начальнику мастерской указание дать не может.
Одна от своего цвета на доске. Голая королева.
Горло прихватило от жалости к себе. Некому было плеснуть в лицо водицы, а сама себе пощёчину влепить она не смогла — собственная рука, и та отказалась слушаться.
Голос, правда, не отказал.
— Одна, — проговорила то ли Жрица, то ли Немайн, то ли всё-таки Августина.
Тут в дверь и постучали.
Пришлось вставать. Чужие, свои, но ведь беспокоиться будут. Жрица могла представить себя жестокой, глупой, даже истеричной, но не устраивающей проблемы на ровном месте. Шёлковая рубашка казалось, холодила тело при каждом движении, серое, по фигуре, платье мешало и душило.
— Кто? — спросила сурово, насколько позволил тоненький голосок.
— Эйлет… Прости, что поздно, просто я не знаю, к кому ещё идти.
Верно: помогла раз, помогай дальше. А почему бы и нет?
Тяжёлый засов не скрипнул — прошелестел по направляющим. Новенький, да и делали не для абы кого. Чувство его солидного, но не враждебного сопротивления оказалось неожиданно приятно. Тут они друг в друга и уставились: у обеих глаза на мокром месте, обе держатся из последних сил.
Эйлет, выше на полголовы, всё ещё немножко угловатая и особенно нескладная в немного пообмявшемся, но всё ещё зримо непривычном служебном плаще, в кои-то веки выглядела моложе Немайн.
Немайн задвинула засов обратно. Криво улыбнулась.
— Сначала проплачемся, — сказала. — Говорим потом. Ох, бедные мы, бедненькие…
Слова были почти издевательские — над собой, но искренняя боль в них решила всё. Эйлет позволила обнять себя, как сестру. Слёзы хлынули у обеих одновременно — почему-то норовили затечь в рот, горькие, совсем невкусные. Уши резали всхлипы — свои и подруги. И всё-таки рядом был кто-то живой, тёплый, в не по погоде толстом и колючем плаще.
— Отец говорит, что выгонит прясть. Что выставит с табличкой на груди стоять вместо мильного камня. Что на большее я не гожусь…
История экономических учений: конспект лекций
Научно-образовательная:
история
рейтинг книги
