Метро
Шрифт:
– Постреливали, конечно, - говорил он, значительно поднимая брови.
– Но в общем-то спокойно. Ну, толпа, конечно, побушевала. Крики там, вопли. Да что вы хотите - толпа... Народ в массе своей страшен, - широкие плечи учителя подрагивали от сдерживаемого смеха.
– Но ведь не убили никого, да!
– и он хлопал ладонью по колену, словно подтверждая фразу, утверждая правильность того, во что он очень хотел бы верить. А по ночам иногда снилась ему женщина, лежащая на тротуаре, банка шпротов, катящаяся по асфальту, и маленький мальчик, прильнувший к матери. А еще в этих снах он слышал проклятия,
* * *
Леха бежал следом за товарищем Дзержинским, уже почти что и не скрываясь. Ему как-то враз стало все равно: увидят, узнают - наплевать! Главное - догнать и убить. Он отталкивал людей, попадающихся на дороге, не обращая внимания на несущиеся вслед ругательства. Все - ерунда! Догнать и убить - эта мысль вызывала ломоту в затылке и гнала вперед. Лехе было наплевать на то, что стреляют по Белому дому, чхать он хотел на парламент и политические игры. В конце концов, он - всего лишь бомж, потерявший все в этой жизни, даже надежду на то, что когда-нибудь будет лучше. Но это был его город, а мальчишка, оставшийся лежать на тротуаре... ведь этот мальчишка знать не знал, что бывает на свете парламент, он и слов таких еще не слышал. "Хаос! Им просто нужен хаос!
– думал Леха на бегу.
– Им плевать, в кого стрелять будут. Им главное, чтоб толпа растерялась... Ах, сволочи!..".
Вбежав в небольшой дворик, Леха растерянно остановился. Никого не было. С улицы доносились выстрелы, где-то тяжко бухнула пушка, громыхнули танковые гусеницы, разбивая мостовую, прокатился вал людского крика. В домах со стуком захлопывались окна. Уловив движение за кустами, Леха бросился туда, не думая, что там его поджидают.
Дверь будки, украшенная черепом и костями, плавно закрывалась, тихо и бесшумно.
– А-ааааа! Морды паскудные! Вот вы где!
– пробормотал Леха, перехватывая трубку поудобнее. Пластик скользил в мокрой ладони.
Леха, выждав несколько минут - не хотелось сразу за дверью наткнуться на товарища Дзержинского, - нырнул в темный проем, осторожно прикрыв за собой дверь. Затхлый воздух заполнил легкие, как тягучий, густой кисель. Леха сплюнул.
– Вот он, подземный рай, - шептал он, пробегая длинными коридорами, уходящими вниз. Далеко впереди видно было световое пятно, обшаривающее стены, и Леха старался ступать как можно тише.
Сколько продолжалась погоня - он не знал. Поворот сменялся развилкой, развилка - очередным коридором, а свет впереди двигался все дальше. Те, за кем торопился Леха, шли спокойно, переговариваясь, не снижая голоса. Они явно никого не боялись, да и не ожидали никого увидеть в этих тоннелях. И в самом-то деле, кто сунется в трансформаторную будку?
– Я сунусь, я, - говорил Леха, с ненавистью наблюдая за прыгающим светом.
– Я ваши повадки насквозь знаю. Не думайте, что сбежать получится. Твари!
Невдалеке забрезжил сероватый, дневной свет. Фонарь выключили, и Леха осторожно, прижимаясь к стенам, прокрался поближе. Почти что рядом с ним маячили широкие спины сталинградцев. Леха поднял трубку,
– Ну, прощайтесь с жизнью!
– торжественно шепнул он, поглаживая пальцем кнопку.
Что-то стукнуло, кто-то негромко выругался, и Леха опять вжался в стену, потом и вовсе лег на каменный, сочащийся сыростью пол тоннеля. Кто-то приближался, загораживая свет. Леха пополз назад. "Много сволочей, - думал он, отползая за угол.
– Стаей собираются, скоты. Ладно. Я подожду. Мы не гордые. Я вот тут пристроюсь и подожду. Я их всех отловлю! А то что ж... После первого же выстрела и меня уложат. А остальные так и сбегут. И пакостить будут. Ну уж нет...". Мысли его были сбивчивые, злобные, захлебывающиеся яростью.
– ... может и не получиться, - донеслось до Лехи.
– Вам хорошо говорить. У вас там никто и пикнуть не смеет. А здесь...
– говоривший фыркнул с сомнением.
– Одно слово - быдло.
– А кто вам мешает сделать так, чтоб здесь тоже пикнуть не смели?
– голос Дзержинского звучал с презрительной ленцой.
– Главное - у кого сила. Хотите - поможем вам, если сами не справляетесь.
– Да поймите же, революция будет, если на них еще сильнее нажать!
– воскликнул почти что в отчаянии неведомый собеседник наркома.
– Народ - страшная сила!
– Кто ж его спрашивает, народ-то?
– искренне удивился Дзержинский.
– Честное слово, я вам удивляюсь! Вы что, обязаны чем-то этому народу? Долг за собой чувствуете?
Леха зашипел от бешенства. Алая волна накрыла его, и он выскочил из-за угла, уже не думая ни о какой маскировке, давя в беспамятстве на кнопку трубки. Белые лучи зашипели, сталкиваясь с влажными стенами. С мерзостными, хлюпающими звуками начали падать тела, искромсанные в клочья. Тот, кто разговаривал с Дзержинским, взвизгнул тонко, пронзительно, как свинья, побежал к выходу не оглядываясь. А Леха все полосовал перед собой лучом.
– Ну все уже, все, Алексей Валерьевич, - почти ласково сказал Дзержинский, поднимаясь.
– Хватит уже. Охрана моя даже шелохнуться не успела. Надо же, какие у вас таланты. Даже не подозревал.
Бешенство схлынуло. Леха стоял посреди коридора, бессильно уронив руки вдоль тела. Он часто моргал, морщась от боли в глазах. Все расплывалось, заливалось слезами. На полу, отвратительно воняя горелым мясом, валялись куски плоти, еще дымящиеся от невыносимого жара. Прямо под ногами Лехи тлел клетчатый рукав рубашки, иногда ярко вспыхивая.
– У-у-ууууу, гнида!
– скрипнув зубами, Леха навел раструб на Дзержинского.
– Ща я тебя успокою на все времена разом.
– А смысл?
– пожал равнодушно плечами Феликс Эдмундович. Глаза его блеснули за стеклами очков доброжелательно и весело.
– Ну, не будет меня. Так другой придет. И неизвестно еще, кто хуже окажется. Шило на мыло променяете, Алексей Валерьевич.
– А плевать!
– рявкнул Леха, но первоначальный запал уже прошел. В ноздри забивался муторный, тошнотный запах паленого. Казалось, что все измазано гарью от искореженных тел. Леха почувствовал, как скручивается тошнотой желудок.
– Плевать!
– повторил он уже не так уверенно.