Кисельные берега
Шрифт:
Поблагодарив, мы прошли за цепь полиции. Район был действительно мёртв. Ни одной живой души. То тут, то там виднелись следы поспешного бегства. Оброненный кружевной платок, незакрытая калитка, распахнутые ворота.
— С одной стороны, жутко, — сказал Серебряков, — а с другой, во мне сейчас пробуждается, как говорит Александр Николаевич, внутренний ребёнок. Которому очень хочется здесь порезвиться, полазать по пустым домам — не ради мародёрства, конечно, но исключительно для удовлетворения жажды приключений.
— Полагаю, вы можете себе это позволить, — сказала злая Танька,
— Равно как и от вас, Татьяна Фёдоровна. Однако мы пройдём свой путь до конца, ибо сами и только сами вольны наделять смыслом свои действия. А если кажется, что смысл пропадает, значит, мы просто ленимся, пытаясь переложить эту свою почётную обязанность на кого-то другого. На общество, государство, Бога, семью, друзей…
Тут Серебряков с громким шарканьем остановился. Я тоже замер, повернулся и посмотрел на него вопросительно. У Серебрякова было лицо человека, воочию узревшего, как сходятся две параллельные прямые, соединяются и разрастаются в плоскость, на которой чьей-то трикстерской рукой дерзко выведено: «Евклид лох».
— Вы знаете, Александр Николаевич, я только что сам ответил на вопрос, который подспудно тревожил меня последние месяцы, если не сказать годы…
— И как ощущения?
— Ощущение такое, как будто бы я родился заново и смотрю на мир промытыми росой познания глазами. Идёмте! Покончим с этим демоном!
И Серебряков, окрылённый прозрением, понёсся впереди меня. Мне пришлось ускорить шаги, иначе этот новоиспечённый Будда добежит до дома первым и таких ванек там наваляет, что придётся эвакуировать страну.
— Можно мне уже снять мешок? — капризно сказала тульпа, которая шла, держась за плечо толкающего коляску Кильки.
— Нет! — хором ответили мы с Танькой.
Как и предупреждал Фадей Фадеевич, у входа в мой квартал вдоль дороги нас встретила красно-бело-синяя лента, которая попыталась воспрепятствовать дальнейшему движению. Мы ненадолго замерли, отдавая дань уважения, но потом всё же приподняли её и прошли под. Лента была матерчатой и на ощупь приятной.
Тут же — не иначе, сработало какое-то оповещающее заклинание, — откуда ни возьмись, выбежал уже знакомый Евгений Маркович, бюрократ, который не выпускал доктора из застенка. Следом за ним шагал хмурый Боря Муратов.
— Нельзя, нельзя, господа! — махал руками Евгений Маркович. — Как вас сюда пустили? Жидкому надо голову оторвать! Здесь аномальная зона! Ах, это вы, Александр Николаевич! Ещё и с супругой, ну что же вы так… Нельзя, совершенно нельзя. А для каких же вы целей даме на голову мешок надели?
— Она слишком красива. Мир не заслуживает подобного зрелища.
— Послушайте, господа, это ведь отвратительно! Немедленно освободите даму!
Я пожал плечами и снял с головы тульпы мешок. Тульпа улыбнулась Евгению Марковичу, и Евгений Маркович улыбнулся тульпе. Нижняя челюсть предательски поехала вниз, и совсем уж внезапно из правой штанины зажурчал ручеёк.
— Богиня, — просипел бюрократ.
— Как ты посмела?! — заорал во всю
— И ещё Евгения Марковича, — сказал потрясённый Боря. — Как же жаль, что не существует этакого артефакта, который мог бы запечатлеть некоторые жизненные моменты на века.
— Есть такой аппарат, — возразил Серебряков. — И находится не столь далеко — в доме Александра Николаевича.
— В самом деле? Ну тогда давайте прогуляемся туда!
И дальше мы шли уже с провожатым, оставив неподвижного Евгения Марковича переживать встречу с тульпой.
— Рад бы свалить всё на Нестерова, — рассказывал по пути Боря, — но я много думал этой ночью.
— Как и все мы, — кивнул Серебряков.
— Н-да-с… В конце-то концов, никто меня не заставлял прибегать к помощи этого сомнительного субъекта. И я, как сотрудник управы, в любой момент мог это безумие остановить, но — не остановил. По старой привычке положился полностью на старшего товарища, который вещает уверенным тоном, а больше, собственно говоря, ничем не замечателен. Но ведь это — моя жизнь! Я за неё ответственный! И только от меня зависит, чем её наполнять! Страхами и сомнениями, попытками спрятаться за чужую спину — или же смелыми, решительными действиями, за которые после я буду с гордостью нести ответственность! Мы со Стешей назначили свадьбу на шестое сентября, это будет суббота.
— Принято, будем. Будем, Вадим Игоревич?
— Вы оскорбляете меня таким вопросом. Если переживём этот день, то будем всенепременно!
— Спасибо, господа. Я бесконечно ценю вашу поддержку!
И вот мы оказались перед нашим домом.
Больно. Мучительно больно было смотреть на то, во что он превратился. Газона не существовало, вместо него горел огонь. Не простой и не магический — я сразу проверил и обнаружил, что не могу никак на него влиять. Это был, вероятно, адский огонь, который в данном случае по большей части создавал антураж. О том, что забора уже не существует, говорить излишне — забор сгорел. Сам дом напоминал… Ох, да к чему эти рабские описательные конструкции! Ничего он не напоминал, разве что материализовавшиеся фантазии допившегося до белой горячки Лавкрафта. Одна стена обрушилась, явив досужим взорам нашу гостиную. Из всех окон выпростались чёрные щупальца, как будто дом обнимал ими самого себя, чтобы утешить. Целый пучок этих щупалец выбивался сквозь остатки крыши. Чёрное нечто стекало по этим самым остаткам, по щупальцам, текло по стенам, капало с обрывка водосточной трубы.
— Вон, — сказал Серебряков, которого, казалось, ничто не могло смутить сегодня. — Видите? Возле стены стоит.
— Вон то странное устройство на треноге? — прищурился Боря.
— Да. Фотографический аппарат. Со стандартным амулетом делает такие снимки, не очень большие, но можно приобрести другой, и будут побольше. Бумага, правда, тоже нужна специальная. Всё это достаётся довольно трудно, плюс ещё линзы…
Дикий рёв оборвал Серебрякова, и он нахмурился. Аристократы не любят, когда их перебивают.