Кисельные берега
Шрифт:
— Килька, — скулил по дороге Зиновьев. — Килечка, родненький, где же ты, на кого ж ты меня покинул…
— Насчёт Кильки — неудобно вышло, — счёл я нужным прояснить ситуацию. — Если опустить подробности, то у вас больше нет фамильяра, Эмиль Германович. Один расторопный владивостокский сукин сын, как метко охарактеризовал его мой добрый друг, умудрился провести ритуал и теперь обладает Килькой.
— Что?! — уставился на меня диким взглядом Зиновьев. — Моего Кильку? Моего?!
— Я горд сказать, что уж в этом-то ни коим образом не виноват. Вот совершенно! Виноваты исключительно вы. Вы при помощи магии
Зиновьев закрыл лицо трясущимися руками и захныкал.
— Александр Николаевич! — прорвало Серебрякова. — Если я превращусь в старости в нечто подобное, сделайте милость — пристрелите меня!
— Мне будет затруднительно, если я сам превращусь в нечто подобное, мы же с вами ровесники. Тань, застрелишь нас?
— У тебя фамильяр, — напомнила супруга.
— Точно… Ладно, тогда только Серебрякова.
— Саша, хватит городить чушь! И вообще, детям Килька в поезде сильно нужен?
— Вообще не нужен, он там валяется полудохлый, только койкоместо занимает.
— Ну так скажи Диль, пусть перенесёт его.
— А так можно?
— Пафнутия же она как-то принесла.
Я хмуро посмотрел на супругу, которая внезапно уделала меня интеллектуально. Хотя что значит «внезапно»? Никогда нельзя забывать, что супруга у меня с претензией на гениальность, достаточно вспомнить, как резво она академию закончила — до сих пор легенды ходят. А потом похоронила себя в гимназическом преподавании и семейной жизни. И радуется себе, в ус не дует.
— Диль, — позвал я, — явись в обличье кошки.
Нюанс призыва был обусловлен катастрофической нехваткой места в экипаже.
Фиолетовая кошка появилась на полу у наших ног и вопросительно посмотрела на меня. В отличие от анимагов, в животном воплощении фамильяры разговаривать не умели.
— Сможешь переместить сюда Кильку?
Кошка задумалась, почесала за ухом задней лапой и кивнула.
— Ну… тащи тогда, что ли.
Диль исчезла. С минуту не происходило ничего, а потом в крохотном помещении появились два обнявшихся человекоподобных фамильяра.
Серебряков выругался — Килька упал ему на туфли. Танька вскрикнула — Диль оказалась у неё на коленях. Прочем, веса фамильяры не имели, так что обошлось без травм, если не считать моральных.
— Килька! — возликовал Зиновьев. — Родной мой, любимый!
— Хозяин, — слабо улыбнулся с пола Килька. — Как ты тут без меня?..
Район был оцеплен полицией. Попререкавшись с одним из агентов, я добился того, что ко мне подошёл сам Фадей Фадеевич Жидкий. Хмуро поздоровался.
— Распоряжение из управы, — прокомментировал он происходящее. — Эвакуировали весь район, держим оцепление, чтоб никто не вздумал туда пробраться. Квартал ваш оккупирован, собственно, управой. И что вам там делать — ума не приложу.
—
— Вы уже спиритуалист?
— Ну, Фадей Фадеевич… А кто вообще не спиритуалист? Вы, я, Серебряков… Все мы немного спиритуалисты.
Мрачно и тяжело смотрел на меня Жидкий. Потом перевёл взгляд на тульпу. Которая стояла за левым моим плечом. С мешком на голове.
— Это что такое?
— Секретное оружие против демона.
— Это та самая тульпа, о которой столько говорили?
— Фадей Фадеевич… Вы неприлично проницательны. Перестаньте. Остановитесь. Вы всё усложняете.
— А господин на колёсах — это, я так полагаю, Зиновьев Эмиль Германович. Человек, заочно арестованный и приговорённый к смертной казни.
— Он не настолько плох, как все привыкли думать. То есть, плох, конечно, однако в данный момент опасности не представляет.
Зиновьев обнимал стоящего рядом Кильку в области таза, трясся и заливался слезами радости. Физиономия Кильки также излучала придурковатое счастье. Мы не успели вмешаться, и во время поездки Зиновьев натолкал Кильке в рот каких-то печенюшек из своих карманов. Килька машинально всё сожрал. Технически, он получил энергию не своего хозяина, и это плохо. Фактически же ему стало очевидно лучше, он воспрянул духом, сделался прямоходящим и даже заверил, что может некоторое время выполнять фамильярные функции.
У меня сложилось впечатление, что Зиновьев не понял, что фамильяр ему пока не принадлежит. Да и вообще, после всех потрясений, крыша у дедушки Эмиля очевидно потекла. Она и раньше капала, но сейчас с неё хлынул уже настоящий водопад. Грустно это — смотреть, как разваливается на части человек. Даже если этот человек такое дерьмишко, как Зиновьев. Всё-таки он был моим врагом. Мы с ним искренне друг друга ненавидели, а теперь что? Теперь мне хочется подать ему копеечку.
— Вы знаете, Александр Николаевич, впервые за пять лет ко мне вернулась привычная некогда мысль, что зря, зря я вас не посадил. Вы отдаёте себе отчёт в том, что творите?
— Всегда, Фадей Фадеевич! Я спасаю мир. В силу каких-то непостижимых обстоятельств мир не желает спасаться ни кем иным. Вот, приходится мне.
— Подписанное разрешение у вас есть?
— Нет. Вы же взрослый человек, гораздо взрослее меня. Понимаете сами: если я там не справлюсь и погибну, то это подписанное разрешение бросит тень туда, куда не следует. Так что всё в неофициальном порядке.
Жидкий скривился, но довод мой явно принял. Он мне, кстати, тоже понравился. Несмотря на то, что придумал я его только сейчас, звучало похоже на правду и в духе крутых сериалов про бандитов и доблестных стражей порядка.
— И вам прямо всем нужно?
— Да, видите ли, как сложились обстоятельства. Я курирую проект в целом, Татьяна меня неизменно вдохновляет, тульпа — моё секретное оружие, Зиновьев без неё не выживет, а без Серебрякова мне будет грустно работать, и я обязательно напартачу. Про фамильяра не говорю, это ж всё-таки фамильяр, он по умолчанию прилагается.
Покачав головой, Жидкий повернулся к ближайшему полицейскому агенту.
— Пропускай этих. Под мою ответственность. Но, Александр Николаевич, я предупредил: квартал оцеплен управой, там моей власти нет. Сами разбирайтесь.