Чтение онлайн

Я губами проартикулировал всё, что думаю о чае. Проводник понял меня прекрасно, улыбнулся ещё шире и исчез.

Гомункулы собрали детей в дорогу так, что можно было доехать хоть до Зимбабве, ни разу не проголодавшись. Вяленая рыба, вяленое мясо, сало, соленья, варенья, сухари, сухофрукты… Тщетно я объяснял, что у ребят будет Диль, которая принесёт им хоть домашнюю пищу, хоть ресторанную в любой момент. Обитатели крепости говорили какие-то общие слова, из которых можно было понять лишь: «Ничё-ничё, своя ноша не тянет, вот как вдруг чего — так и пускай, а так —

уж как-нибудь». Контраргументов у меня не находилось.

Чёрного Дьявола отпустили на волю — то есть, повезли сдавать в полицию. Я проконсультировался с Диль, и оказалось, что если хозяин не знает, что у него есть фамильяр, позвать не сможет. А господин, судя по всему, не сообразил, что ритуал у него получился. И даже если бы сообразил! Позвать-то как?

Всё же ритуал призыва — это одно, там система официальная, налаженная. А угон — совершенно другое, тут на свой страх и риск, никаких гарантий.

По изначальному моему плану мертвецы должны были подержать Чёрного Дьявола у себя, но, подумав, мы от этой идеи отказались. Всё-таки аристократ. Гражданский арест гражданским арестом, а две недели человека в плену держать — статья. И так отношение с местными жителями не ровные, а тут ещё такое. Ну и мак всё-таки, не хвост собачий. Сбежит ведь рано или поздно. Так что порешили сдать — и перекреститься.

Господин Сицкий ушёл в лес. Да, такое я принял решение. Если взрослый человек хочет уйти в лес, то почему я должен чинить препятствия?

На прощание мы с ним обнялись — в обличье гориллы это было странно, однако искренне.

— Спасибо вам, Александр Николаевич.

— За то, что вытащил вас во Владивосток, спровоцировал срыв и отпустил в лес, лишив человечество великого учёного?

— Если бы не вы, я не понял бы себя. Так и бился бы об свою науку до конца дней в тщетной надежде выколотить из неё хотя бы на гривенник счастья. Сейчас я жалею лишь об одном: что не понял, чего хочу на самом деле, гораздо раньше. Я прожил не свою жизнь, Александр Николаевич, но хотя бы закончить её сумею по-своему. Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы. Прощайте!

И горилла побежала в лес оставлять потомство. Я позволил себе надеяться, что прежде чем приступить к сему увлекательному действу Сицкий додумается переменить образ на более соответствующий местной фауне.

— Эвон как, — сказал стоящий рядом со мной Гришка. — И как теперь?

— Это ты о чём? — повернулся я к нему.

— Так я ж охочусь. Буду теперь всегда думать: а вдруг учёного подстрелю?

Я похлопал гомункула по плечу.

— Нет больше учёного, Гришка. Ты ж его слышал.

— Но всё ж как-то…

— Он принял правила игры. А в любой игре есть риск проиграть. Жизнь такова. А больше — никакова.

Сидя в поезде я заставил себя выбросить Сицкого из головы. Посмотрел на часы. Часы продолжали упрямо жить по белодолскому времени, и сейчас это было мне на руку.

— Так-с, дети мои, я вас оставлю. Берегите Кильку, слушайтесь Диль, впитывайте бесценный жизненный опыт. Я вас навещать не буду, это технически сложно и очень опасно, так что — до встречи

в Белодолске. Обниматься будем, или мы уже достаточно взрослые, чтобы тратить время на такую ерунду?

Дети попадали с верхних полок как спелые яблочки и повисли у меня на шее.

— Па-а-ап!

— Да, Валера?

— А дедушка Эмиль правда хочет тебя убить?

— Валера, дедушка Эмиль — тролль, лжец и на этом пока всё. Вам он наврал одно, мне другое, Кильке третье. Что им руководит в действительности, может, даже он сам не знает.

— Мы к нему больше не пойдём, — сказала в друге ухо Саша. — Честное слово!

— Слово аристократов! — подтвердил Валера.

— Мудрое решение, дети мои. Благодарю вас. Ну, всё, мне пора побеждать демона.

— Папа, а ты расскажешь потом?

— Я? Нет, мне лениво будет. Тётя Натали книжку напишет — прочитаете. Всё, действительно пора! Слушайте мой отцовский наказ: в поезде сильно не лапсердачить! Ведите себя прилично, читайте книжки, ведите философские беседы. Отбой в десять вечера по белодолскому времени. Любите и цените друг друга, это самое главное, а для всего остального есть Диль. До встречи, дети!

— Пока, папа!

Я сжал в кулаке один из треклятых амулетов профессора Сицкого и сказал:

— Сад господина Зиновьева! Рядом со статуей леди Годивы.

У меня был огромный выбор, куда перенестись. Но от Сицкого я получил на прощание массу полезных советов. Выяснилось, что амулеты эти не производят массово отнюдь не просто так. Если в момент переноса в той точке пространства, куда тебя закидывает, стоит другой человек, развязка будет страшной и кровавой. Если переносишься в движущийся объект, то, с высочайшей вероятностью, развязка будет страшной и кровавой. Если там, куда ты целишься, за время твоего отсутствия поставили тумбочку — развязка будет страшной и кровавой.

Сам Сицкий использовал амулеты исключительно для перемещения домой. В доме он был уверен, так как не терпел даже прислуги. Перемещаясь в порт, мы с ним рисковали жизнями. В общем, учитывая новые вводные, я не стал бы вторично подвергать детей такой опасности, даже если бы не осложняющий момент в виде их запечатанного дара.

Таким образом, свой дом, ныне населённый демоном, я отверг — там бог знает, что творится, не угадаешь. Дачу тоже отверг, так как туда и доктор, всего вероятнее, притащился, и Натали с Даринкой вроде как обещались, и где все эти люди шарахаются — пойди угадай.

Моя же благоверная супруга, согласно донесению Диль, прозябала в берлоге у Зиновьева. Человека нелюдимого и запустившего сад дальше некуда. Проходил я там не так давно, статую видел — к ней явно годами никто не приближался. Килька подтвердил, что никаких перемен не вносилось. Так что — с богом!

Порыв ветра взъерошил мне волосы, в глаза ударил яркий свет. Я прищурился. Вдохнул привычный, родной практически воздух города, ставшего моей судьбой. Улыбнулся зелени, вздохнул редким жёлтым листикам, знаменующим скорую осень и завершение очередного плодотворного цикла. И — пошёл к хорошо знакомому крыльцу.