Дивед
Шрифт:
Эйлет мельком пожалела, что Ангарат, дочь присяжного аргентария Моридуна, младшая подруга и записная язва, слишком маленькая для дальнего путешествия. Вот уж кто морщил бы нос и рассказывал всем, что в этих толстых накидках грязи больше, чем шерсти! Зато в них осталось шерстяное масло, и они неплохо защищают от дождя.
На головах всё чаще встречались крестьянские шляпы с широкими полями, а не фригийские колпаки и круглые паннонские шапочки почтенных людей. На полях трудился «малый люд» — на проезжих почти и не оглядывались. Видно, кроваво-алые плащи и
Эйлет с удовольствием глазела по сторонам — ей довелось попутешествовать, но вот от мощёных дорог семья досточтимого начальника отклонялась редко. Правда, наблюдать за спутницами было ещё интересней.
Сейчас, не в городе и не на торной дороге, Анна словно дышать стала глубже. Она откровенно любовалась знакомой, но не приевшейся картиной: полями в косых лучах солнца, весёлыми дубовыми рощами, яркими вершинами холмов. Овёс и ячмень чередовались с травами, в воздухе стоял слабый медовый запах цветущих нарциссов.
— Бывает, еду мимо нарциссового поля и радуюсь, что не стала механиком, не сижу в затхлом кабинете с чертежами, не дышу каменным крошевом, налаживая машины в каменоломнях, не плююсь смесью слюны с угольной пылью, вылезая из шахты…
Немайн чуть прижала уши, будто отгоняла неприятный образ.
— А потом вижу машину, которая в сто раз сильней любого моего волшебства — и злость берёт, что не настояла, не упёрлась, дала себя уговорить, отступилась. А стала бы механиком — скучала бы по запаху весенних трав…
Немайн крутила ушами и головой, слушала ученицу. Вдруг спросила:
— А почему нарциссы так поздно цветут?
У Эйлет само вырвалось:
— Обычно они цветут! Как всегда, в этом году даже чуть раньше.
Анна же призадумалась. Сказала:
— В Греции и Италии теплей, вот они там раньше и распускаются. И ещё — сто лет назад, до «года без лета» и чумы, было теплей. Тогда, наверное, они и у нас цвели раньше. Тогда у нас и пшеница вызревала, и виноград был свой…
Тут Эйлет заметила, что Анна Иоанновна за ней тоже послеживает.
Интереснее всего наблюдать за наблюдателем, не так ли?
* * *
Когда холмы вокруг дороги сомкнулись, выстроились полукругом, точно трибуны амфитеатра, Эйлет поняла — почти приехали. Не мог цивилизованный человек упустить такое красивое место и не построить дом посреди… болота, да.
Старые рощи, сурово глядящие на арену внизу, когда-то не видели там ничего, кроме чахлых кустов, зыбкого, колыхающегося ковра из мха да зловонных «окон» с коричневой до черноты болотной водой. Там кричала болотная выпь, гнездились кулики — мелкая дичь, ради которой в топи полезет разве безумец.
Так было, пока не пришел римский механик. Скорее всего, кто-то из сенаторов взял болото за бесценок, не глядя, а потом предложил правителю провинции обеспечить римский форт овощами и яблоками без необходимости кланяться местным племенам. Потому — сперва механик, потом — тысячи пленных силуров и ордовиков, взятых в немирных (или
Потомок этого сенатора выбрал неправильную сторону в гражданской войне. Нынешний хозяин этих земель ему не родственник, но ухаживает за ними так же истово, как и за своими племенными лошадьми: не только чистит старые каналы, чтобы не зарастали, но и прокопал пару новых. Дожди-то стали чаще, чем в прежние времена! Безденежных беженцев, готовых копать за считанные нуммии, вполне хватает. Новую работу оказалось легко отличить от древней. Где дорога пересекала старинный канал, копыта в железных башмаках осторожно звякали по натруженному камню, там, где канал новоотрытый — весело стучали по деревянному настилу.
На землекопов денег хватило, на пилёный камень и мастерскую кладку — нет. Проехать можно и по деревянному мосту, разве нет?
Слухи легко опережают идущих шагом коней.
Когда впереди показались белые стены усадьбы — гостей уже встречали. Вперёд вышел нестарый человек с аккуратно подстриженной бородой в плаще из хорошей шерсти с недурной ручной вышивкой по краю, разве слишком коротком. Эйлет успела предположить, что он часто ходит по полям или зарослям, не желает, чтобы плащ цеплялся или пачкался. Потом — пришлось прикрыть рот, чтобы не засмеяться.
Управляющий поклонился и обратился к старшей из приехавших в гости дам, не обратив внимание ни на нашивку агента на рукаве Эйлет, ни на все центурионские регалии Августины. Самое смешное, конечно, было и самым секретным: то, что Августина вообще римская августа, коронованная отцом, императором Ираклием, по всем правилам… правда, немножечко свергнутая и в бегах.
С другой стороны… Это поместье немаленького человека, и хозяин не отдавал никаких распоряжений насчёт римских центурионов и агентов по всяким делам, а вот насчёт Анны филиа Иоаннис у него есть недвусмысленный приказ: считать самой дорогой гостьей. Которая, по его словам, слишком уж скромничает, прихватив в путешествие такую маленькую свиту. В доме достославного Кедивора ей и её подругам всегда рады. Кедивор ап Дахак сейчас в холмах, осматривает табуны, и в ближайшие дни, а то и недели, увы, не вернётся. Но о гостях и их лошадях тут уж есть, кому позаботиться! Слугам вредно безделье, и он, управляющий, будет только рад, если благородная Анна верх Иоаннис задержится столько, сколько её душа пожелает.
— Заскучать в этом доме невозможно, госпожа! — сообщил управляющий, провожая Анну со «свитой» в дом, расцвёл в улыбке. Судя по морщинкам вокруг глаз — в искренней. — Во-первых, у нас такие виды, что любоваться можно вечно — и не надоест. Даже ненастье — не беда, а разнообразие! Окна с прозрачными стёклами донесут до вас сладкую меланхолию дождя или ярость бури! При этом сами вы будете надёжно защищены прочными дубовыми рамами и крышей из лучшего гвинедского сланца.
— Гвинедцы же враги, вотадины! — воскликнула Эйлет.