Дивед
Шрифт:
— И она точно уйдёт насовсем, — сказал он. — Решит, что я травлю её епископами вместо гончих.
— Или влепит ему пулю из пращи на подъезде, — заметила Эйлет. — Свинцовая пуля бьёт на полтораста двойных шагов. Он даже не успеет проорать «Я не виноват!».
Клотен помотал головой, отгоняя нарисованную картинку.
— Нет, — сказал. — Этого допустить мы не можем. Поэтому ты сейчас, немедленно, без сборов и прочего, выезжаешь вдогон Августине с моей подорожной. Теодор, как я понял, поедет на своём коне — и ты на подставах его обгонишь. Донеси моё письмо, сделай так, чтобы они не встретились — или, хотя бы, не поубивали друг друга — и заслуга твоя!
Заслуга —
Защитник наскоро нацарапал на куске пергамента письмо. Ещё более споро, в три штриха, черканул записку её отцу — о подорожной. Когда он капал на записки горячим воском и прижимал к нему печатку, Эйлет сказала:
— Заслуга лишней не будет. Но, светлейший, я бы взялась и так. Ради подруги.
Когда Августина-Немайн, сида-римская-августа успела стать ей близким человеком, Эйлет не знала. Просто осознала, что теперь это так.
* * *
Знакомая девчонка с незнакомым суровым взглядом, подорожной Защитника и нашивкой на рукаве туники, какую тут, в Диведе, не видали многие годы, пролетала станции — малые подставы, большие мансио. Дорожные служащие качали головами: что-то в мире меняется. Сначала ушастые сиды проезжают, теперь вот из небытия возвращается призрак старой контрольной службы, о которой слышали разве старые недобрые сказки и байки заморских купцов. Да и видано ли, чтобы благородный муж замотал дочь-наследницу в курьерский плащ и бросил вдоль тракта в курьерскую скачку, даже и не в двуколке, а вовсе верхами?
Голова Эйлет, наполовину занятая дорогой, на вторую — целью скачки, временами выплёскивала известные прежде, но отныне данные в ощущениях факты: что среднее расстояние между большими станциями десять миль, и между каждой парой больших есть хотя бы одна малая, что чем дальше на запад — тем погода влажней, а на север — прохладней, что трёх суток фельдъегерской скачки здоровый, подготовленный воин — но не курьер! — не переживёт.
Ветер сушил лицо, копыта били дробь, душу заполнял ужас и восторг. И вдруг — всё закончилось. Близ третьего мильного столба после второго мансио по западной дороге, и после пятой смены коня Эйлет как-то вдруг вылетела на эту парочку: две всадницы, статная и совсем миниатюрная. Алый плащ центуриона и кирпично-красный — солдатской вдовы, толстая медная коса и чуть менее яркий, подкрашенный то ли настоем ольховой коры, то ли вообще луковым отваром, узел. Под дамами неторопливым шагом шли рослые, но не курьерской шустрости кобылы, каких берут под седло катафракты, в поводу шла лошадка поскромней — под вьюком. Те самые лошади, которых Эйлет отобрала этим невообразимо далёким утром.
Догнать их, казалось бы, минутное дело, но с губ само сорвалось:
— Эй! Эй, подождите! Майни, это я! Эйлет!
Тоскливую секунду казалось, что ничего не произойдёт, но вот меньшая из всадниц нечеловечески далеко, по-совиному, свернула голову за спину. Её ученица — на деле, лучшая волшебница Диведа, Анна филиа Иоаннис, августой отчего-то прозванная Иоанновной — развернулась всем корпусом и приветливо взмахнула рукой.
Догнала. Значит, всё будет хорошо.
Усталость, боль в перетруженных
И она просто задумчиво погладила косу. Сказала:
— Ну, этого следовало ожидать. Преосвященный Теодор умён, но прям как палка.
Она посмотрела Эйлет в глаза, прибавила:
— Я и правда не хотела бы с ним повстречаться — вот прямо сейчас. Так что Клотен молодец и прощён, а тебе, подруга, я ещё немножечко больше должна.
Теперь и Эйлет начала улыбаться. Именно так действует римская дружба. О ней редко говорят в высоких словах, но куда чаще подтверждают деяниями, в отплату за которые смиренно принимают признание в невеликом долге…
Анна верх Иоаннис, между тем, озаботилась материями практическими.
— Мы собирались остановиться на следующей станции, — сказала она. — Теперь, полагаю, этого делать не следует, а поесть и переночевать нам где-то надо. Эйлет измотана скачкой, и корни дуба будут ей негодной постелью, а наши походные запасы — дурной пищей. Зато, если на втором просёлке отсюда мы свернём на север, то выйдем к вилле Кедивора Сародия Басса. Я не коновал, но он для лечения племенного берберского жеребца и на волшебницу потратился.
Эйлет представила, сколько стоит привезти лошадь из Африки. Впрочем, не больше, чем отправить туда — а Кедивор тем и славен, что отправляет в Карфаген отличных кавалерийских коней, коневоз за коневозом. Интересно, что получает взамен, помимо племенных жеребцов? Зерно? Пшеницу? Хитрые лампы из мастерских Бизацены?
Августина между тем уточнила:
— Это тот самый, который ап Дахак?
Анна самую малость удивилась.
— Ну если по местному, то да, но когда вы познакомиться-то успели?
— Когда я только пришла в Моридун, Кедивор как раз был в городе. Вместе ужинали у Давида.
Эйлет кивнула. Она тогда скромно сидела в сторонке и внимательно слушала, что говорят гости, чтобы потом обстоятельно всё пересказать отцу. Уже тогда она поняла, что Немайн всё-таки больше римлянка, чем сида… а досточтимый начальник трёх дорог не поверил дочери. Он, как и все, глядел на длинные, треугольные, подвижные уши.
Глава 2
ТУРХ ТРУИТ
Но вот беда: неведомо откуда
Вдруг проявился дикий вепрь, и стал
Шалить в лесах, и много делал худа;
Проезжих и прохожих пожирал,
Безлюдели торговые дороги
Николай Языков
Не-римская грунтовка раскисла, но в меру. Воздух всё ещё дышал морем, но путь извивами поднимался в холмы, и сырость оставалась внизу. Поменялась не только дорога, изменились путники. Лошадей сменили мулы и волы. В одежде встречных и попутных стало куда меньше ярких красок, почти исчезли клавии и орбикули — на смену им всё чаще приходила клановая клетка. Плащи же и вовсе выцвели до серо-жёлтого цвета натуральной шерсти. Крой поменялся тоже — увидеть настоящий бирри, пусть самый дешёвый, уже не доводилось, пенулы потеряли завязки и капюшоны и стали куда короче, а на место сложенных вдвое, по-летнему, сагумов пришли подделки — полуплащи, которые и складывать не надо.