Чтение онлайн

Августина слушала, кивала, но улыбалась чуточку печально.

Эйлет её понимала. Это здесь, на краю земли, сотни и тысячи — сила. В мире, откуда ей пришлось бежать — счёт идёт на тысячи тысяч.

Муириан отвёл её к почётному столу — тому, что стоял по правую руку от старейшин. Заорал:

— Кто против того, чтобы вот эту ушастую сиду сделать нашей патронессой? Мы её рыбу пока не пробовали, но светлейший Рис поручился, что толк будет!

Вот так это выглядело в жизни, а не на бумагах, представляемых в тот же Моридун. Там-то слова были бюрократические, окатистые и язык столь витиеватый, что Эйлет

и даже Августине с первого чтения не разобрать.

Вроде как: «Сколь много любви и приязни коия Флавия Немайн, сверхштатный центурион преславного Второго Августова легиона, дева-наследница сенаторского звания, показала в практической заботе на благо коллегии нашей, в добрых заботах, пролившихся на нас благодатным ливнем! Да потому выдвинем мы и изберём как патронессу коллегии нашей означенную Немайн, славную в городе Моридуне мать коллегии механиков, искренне и добросовестно служащую нашей земле, и вступившую на дорогу почестей, проняв начальство над центурией баллистариев…»

А так… если и будут выкрики против, так мало. Люди собираются после тяжёлой работы отдохнуть, поесть вкусного и в меру выпить. Им особо не до споров, тем более, цена вопроса — место за праздничным столом для той, кто в Гладии Гемини жить не собирается, да медная табличка. Хотя… Один вопрос нашёлся по существу.

— А дни рождения патронессы праздновать будем?

— Будем! — твёрдо отвечал квинквинал. — Так же, как и патрона нашего, светлейшего Риса. Точно так же — после заката, не в ущерб ремеслу. И подарок на свадьбу соберём… когда та свадьба будет.

Августина мило полиловела и уставилась в пол. Как и положено той, кого в официальных бумагах опишут как «благочестивую деву нрава доброго, обычая древнего, великой чистоты». Образ нарушали выставленные враздрай уши да кровавой красноты коса через плечо.

— Только, чур, песен не петь! — вылез ещё один голос. — Так и прописать на медной доске. Чтобы в нашем пиршественном доме песен — не пела. Даже если переберёт доброго сидра.

— Не буду петь, — согласилась Немайн. — А у вас есть яблочный сидр?

— А что, бывает другой?

— Из груш бывает. Из айвы.

— Это у нас не растёт.

Немайн даже удивилась.

— Айва должна прижиться.

— Даже в нынешние холода?

Немайн ненадолго задумалась. Те, кто спрашивал, явно имели в виду не приятно-прохладный июнь — а столетие, в которое вымерзли британские виноградники. Решительно заявила:

— Даже. Но я и яблочному сидру рада.

В зале заулыбались. Богиня яблок — ещё рек и войны, но это-то сейчас было неважно — и должна любить яблочный. Хотя айва… Те, кто пробовал привозную, говорят — похожа на яблоки, разве что слаще.

* * *

Решение было принято, и новоиспечённой патронессе пора было за стол — только, чтобы попасть на законные почётные места, пришлось пройти маленькое испытание. Рис и патроны помельче подвинулись, но сообразно ранжиру — Немайн под правый бочок наварха, её стольницу — рядышком. Всё бы хорошо, но при полукруглых столах стояли не кресла, а такие же гнутые лавки. Чтобы залезть на место в самой середине, нужно лавку перешагнуть, а сделать это в тунике до пят не так и просто.

Рыбачки за столами вокруг с деревенской непосредственностью

устраивались, не забывая сверкнуть голыми голенями — к удовольствию сидящих здесь же мужчин. Эйлет оглянулась на Анну Иоанновну, но та как-то слитно проплыла на своё место среди коллежской старшины, точно скамья перед ней на миг исчезла — а потом, когда понадобилось сесть, появилась вновь. Волшебница, что с неё возьмёшь.

Немайн — здесь и сейчас всё-таки сида! — только ухмыльнулась, увидев затруднение подруги. Спокойно сказала:

— Это просто высокая ступенька.

Чуть приподняла подол, скорее даже, отвела вбок, чем вверх. Шагнула. И всё. Кто пялился — увидел разве снежно-белую каёмку нижней туники. Даже семицветный носок не показала, не говоря о штанах-анаксаридах.

Эйлет попыталась повторить. Даже дыхание затаила — очень уж не хотелось насмешить общество, выставить себя неумёхой, опозорить свою службу. И — получилось! А мужские взгляды… ничуть не разочарованы. Так ведь и должно быть — простушки радуют непосредственностью, благородные дамы — изяществом.

— И всё равно лавки — это варварство, — буркнула Эйлет под нос.

— Скорей, просто очень древняя традиция, — заметила Немайн. — Из времён, когда десси жили на другом берегу Ирландского моря. Здесь и сейчас все прекрасно знают, что такое кресла, стулья, табуреты множества видов. Однако, сделали по старине.

— Не только, — заметил Рис. — Набрать кресел и табуретов на всех пирующих и теперь можно — да хоть просто велеть каждому принести из дому своё сидение. Беда в том, что одинаковых — не наберётся. Здесь весь смысл собрания — в ощущении равноправия пирующих, в самоуправлении — хотя бы и на уровне коллегии. У порта Гладии Гемини его нет, официально он вроде посёлка при легионном форте — только вместо легиона наша флотилия. Так люди и приспособились. Настоящее гражданство Гладии Гемини, самоуправление — то, что действительно нужно, местная карьера — всё сосредоточено здесь. Эта коллегия — и есть местное городское правительство. Ну, называется наш старый добрый Муириан не местным консулом или дуумвиром, а квинквиналом — так он от этого не поглупел и власти у него, поверь, не убавилось. А нынешнее собрание ничем не отличается от старого доброго греческого буле…

— Отличается, — сказала Эйлет. — Ох, как отличается!

— Это чем?

Ответила ему Августина.

— А женщинами в народном собрании. Почти по Аристофану, только без приклеенных бород! Это ведь даже не Спарта или Рим, в которых гражданки имели право говорить, но не голосовать. Тут, в коллегии, женщины голосуют. И даже становятся старейшинами.

— Так и матери городов бывали, — заметил Рис. — И матери армий.

— И мать Отечества, — прибавила Эйлет, — тоже была.

Под разговор закуска истощилась, но нести столы с новой переменой никто не торопился. Беседы и песни — то, что не менее важно, чем вкусная еда. Тут никто не выходит в специальную рыгательную комнату, чтобы освободить желудок — своё, римское варварство умеренная трапеза христиан тоже оставила старине. Просто на время прекращают подавать еду — но не напитки. Людям нужно выговориться. Нужно побыть собой — не в закутке кубикула, а в светлом большом зале, среди своих. Пускай тут полы не мраморные — драили их как палубу на дромоне, босиком ходить можно смело.