Чтение онлайн

Орбикули оказались хороши: на них красовались разноцветные рыбы и птицы, и сложный плетёный узор. Наверное, работа была не хуже, чем на одеждах мунстерских королей или владык Тары, разве ни было на них ни золота, ни пурпура. И всё равно — на фоне «тапочек» Августины…

Тут корабли достигли берега, и на набережную хлынуло солёное серебро. Казалось, трудов невпроворот: столько рыб не перечистить за неделю! Ещё — что улов не войдёт в коптильни и половина этого богатства пропадёт… Люди внизу, не раздумывая, окатывали рыбу водой, мгновенно оценивали и немедля швыряли на разделочные столы. Железо ножей сливалось с серебристой чешуёй, острия рассекали рыбин до хребта, потроха стекали склизкой

массой на камни.

Чайки оживились и стали орать чаще — словно злые язычники, требующие накормить львов христианами.

Также споро распластанную «бабочкой» рыбу относили в коптильни или опускали в бочки с рассолом.

— Эти закоптят потом, они выйдут более нежными, будут храниться дольше. Но я предпочту рыбу, которую сразу подвесили над тлеющими дубовыми поленьями, — заметил Рис. — Кстати, копчение рыбы — одно из немногих ремёсел, которому дозволено изводить дубы. Хотя они — и кожа, и рёбра торговых и рыболовных судов. Самая лучшая обшивка, самые прочные шпангоуты.

Августина кивала его словам, но сама следила, как мелькают руки работниц — они творили чудо. Грязное, вонючее, совершаемое ради пропитания, но чудо. Гора рыб, которую казалось не разобрать и до Судного дня, растаяла меньше, чем за час. Лишь на одном разделочном столе выкладывали дюжину идеальных рыбин.

Голос трубы провозгласил завершение состязания. Пришло время наград. Немайн быстро и тихо что-то говорила наварху, тот несколько раз кивнул, потом шепнул несколько слов в ответ. Эйлет расслышала: «…чтобы убедилась, что её ценю не только я…»

Улыбочка сиды-августы стала чуточку ехидной — вот с такой она местным девицам и дамам орбикули и раздала. Эйлет разглядывала стройных девиц и статных матрон, про себя гадая — за кого это Рис замолвил словечко?

Эйлет сама не угадала — вычислила по тому, как чуточку закаменели уши Августины при вручении очередной, не самой высокой награды. Та боялась им дёрнуть и тем показать особое отношение.

Хорошо, что местные пока не научились читать сиду по ушам! Невысокая женщина с обнажёнными по локоть руками, с собранной лентами причёской замужней римлянки и длинным, но удивительно добрым лицом чуть не просияла изнутри. Рис угадал, сделал своей подруге наиболее желанный подарок — награду, вручённую без желания выслужиться перед начальством. Тут уж скорее он замолвил словечко, но это же Рим. Здесь кто-то за кого-то просит всегда.

Снова взревела туба, люди стали собираться у последнего оставшегося стола. Августина взяла в руки разделочный нож — тонкую полосу железа с треугольным профилем и односторонней заточкой. Стало сразу видно: не порежется, но её учили вскрывать подобными писалами отнюдь не рыбу.

Работала она не споро, но аккуратно и правильно.

Окружившие её люди жадно следили за каждым её движением. Что там новый способ вскрытия рыбы? Ничего очень уж сложного, разве нужна некоторая аккуратность, чтобы кишки выбросить, а пузыри с икрой или молоками оставить в целости. Зато то, что их ремеслом не брезгует девица с титулом великолепной и армейским чином, да, похоже, ещё и крещёная богиня — вот это было главной наградой народу Гладии Гемини.

Вот Рису, действительно был интересен новый рецепт, и на сиду он смотрел, точно на самого Апикия за кулинарным священнодействием.

Пока все отвлеклись, Эйлет тихонько спросила Анну Иоанновну про пассию наварха. Мол, почему не попросил для неё лавров победительницы?

Та в ответ только бровь вздёрнула.

— Это ты, агентесса, уже сама должна видеть. Потому что умный он, и одновременно даже хитрый. Все ж всё знают, и дом этой достойной вдовы, к которой Рис частит в гости, стоит отнюдь не на отшибе. Она-то, как раз, из немногих благородных, кто разделочным ножом

не брезгует и гордится тем, как ловко с ним управляется. Детей в законном браке Бог не дал, мужа прибрал, с делом сама управляется — вот с неженатым навархом и сговорилась. Ему — дело молодое, ей вдовье. Там и симпатия появилась, потом любовь.

Эйлет медленно кивнула. Нынешний император начал заворачивать закон в сторону лютого ханжества, приправленного любовью к членовредительству. За банальную супружескую измену — не церковное покаяние или развод, а отрезание носа. Нос-то чем виноват?! У Феодосия и Юстиниана таких зверств не было, хотя сослать за аморальное поведение могли.

В случае Феодосия — вот как раз в Валентию и ссылали.

— А что касается приза — так не заслужила она лавры, это-то все видели. Зато награду попроще, среди лучших… Ну, можно поспорить, но в целом — заслужила. И вручила сида, не Рис. Ни ей, ни наварху — ни обиды, ни слухов. Никто не увидит ничего зазорного.

Тут Августина закончила возиться с рыбой. Раздельщицы привычно восприняли не пластанную, а аккуратно выпотрошенную — такую и сами делали, для варки. Сохранённые в тушах молоки и икра вызывали недоумение, их привыкли готовить отдельно. Зато на оставленные у некоторых рыбин жабры буквально пялились.

— Так делают кое-где на востоке, — сообщила Августина. — за них ещё и при подвешивании цеплять удобно.

Наконец, туши унесли. Какие в коптильню, какие замачивать в рассоле. Минута — и глухой рёв тубы возвестил окончание забавы. Люди принялись расходиться, и на их место, на склизкую от рыбьей крови набережную, бросились чайки.

После их пира да неизбежного в этих местах дождя, останутся чистенькие камни. Разве сами птицы нагадят.

* * *

Как только людей вокруг стало поменьше, Анна Иоанновна ухватила сиду под локоток и потащила в сторонку — к самым пирсам. Там чайки галдели, и подслушать разговор трудно. Разве по губам прочитать. Ну и Эйлет шагала рядом, потому слышала.

— Это хорошо, что ты сама с рыбой возилась, — сообщила Августине Анна Иоанновна. — Судить состязание может чужак, а на праздник зовут только своих. Но если ты по трубе взялась за нож — значит, почти своя. Друг коллегии или кандидат на вступление. Потому горсточка фоллов ценой в денарий, что тебе выдадут — это ни в коем случае не плата! Не бросай кошелёчек с фоллами в лицо тому, кто его тебе подаст. Это не попытка выставить тебя подёнщицей. Это подарок, скромный и простой, который раздают всем — чтоб подсластить праздник. Возьмёшь — можешь заходить в пиршественный сарай. Там на входе пару фоллов потребуют обратно — тоже проверка, кто действительно свой, ну или кандидат в свои, а кто презренный подёнщик. Кто зажимает два фолла, сразу становятся даже не плебеями… Плебей — это тут почти гордо, это просто самые младшие коллеги, а они могут и выслужиться, хоть до отцов и матерей коллегии. А подёнщики…

Она не нашла подходящего слова в ирландском, замялась. Эйлет охотно предложила правовой термин:

— Infames.

Анна наставительно подняла вверх указательный палец.

— Вот! У кого нет чести и с кем приличным людям нельзя родниться.

Эйлет усмехнулась.

— А народ тут гордый. Константин запретил родниться с бесчестными только сенаторам. Из здешних — только Рису, — задумалась, вспомнила своё и Анны положение и прибавила. — Пожалуй, и нам с тобой.

Сами они могли зайти куда угодно — Анна как волшебница, Эйлет как биарх agens in rebus. Волшебницы как врачи — везде вхожи и приняты. Обидишь — кто тебе потом поможет? Имперского агента просто ни у кого нет прав не пустить. Вот кормить агентессу не обязательно, но…