Чтение онлайн

Анна Иоанновна, привыкшая к местным видам, чуть улыбаясь, слушала рассуждения девиц, которые в жизни их не видывали.

Вот Августина, оглядываясь, сообщила:

— Типичная ледниковая долина. Когда-то эта речка была гораздо полноводнее.

— Да куда полноводнее-то? — возмутилась Эйлет. — У нас и так что ни день, так если дождь не идёт, значит — собирается!

— Ну так реки не едиными дождями питаются. Когда-то на местных холмах лежал лёд. Потом лёд растаял, а вода вот эту долину и проложила.

— Там и сейчас каждый январь снег ложится, — заметила

Анна. — И держится долго… Красиво. Но холодно.

Августина молчала и загадочно улыбалась. Чему — угадать нетрудно. Она родилась-то в Лазике, в долине меж щекочущих небесный свод гор, вершины которых белы круглый год.

— Зато у нас Океан, — сказала Эйлет.

Августина кивнула и вдруг заговорила стихами в стиле Марциала, только отчего-то на местной, вульгарной латыни:

— Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе…

Слова оказались пророческими, причём сбылись немедленно: дорога повернула, позволяя пробраться меж двумя недурно годящимися для засады скалами — а за ними открылся вид, который заставил Эйлет затаить дыхание. Анна, для которой Гладии Гемини были привычным зрелищем, улыбалась уже торжествующе — словно сама наколдовала зажатую каменными берегами помесь морского залива и реки. Белёные домики, казалось, стояли на мачтах кораблей и корабельных сараев, и только если хорошо присмотреться, становился заметным почти отвесный склон, на котором яростная летняя зелень чередовалась с рыжими проплешинами.

— Старый добрый красный песчаник, — улыбнулась Немайн.

Ведь правда, откуда римской августе знать местные камни? А она говорит о них как о старых знакомых. С другой стороны, нельзя же сиду считать обычным человеком? А она ещё и помазанная императрица!

Ветер задувал в спины, к морю, трепал полы плащей и лошадиные гривы.

— Бывает, — сказала раздумчиво Анна Иоанновна, — что прилив высокий, да ещё ветром воды с моря надует — в здешних реках вода начинает течь наоборот, да ещё и солёная. Так что надёжней ставить дома и склады повыше. Зато кораблям тут ничего не грозит. Волны разбиваются о скалы там, дальше…

Она осеклась: наставница просветлела лицом и была не совсем от мира сего. Торжественно, точно Гомера цитировала, произнесла:

— О скалы грозные дробятся с рёвом волны,

И с белой пеною, крутясь, бегут назад,

Но твёрдо рыжие утёсы выносят волн напор

Над морем — в шторм!

Ритм был непривычный, распевный такой. Слова… Эйлет вот, при всей своей начитанности, никак не могла похвастаться, что читала все достойные того латинские стихи.

— А дальше? — жадно спросила она.

— Дальше пока на латынь не переложила, — улыбнулась Немайн.

Было интересно: с какого? Скалы-то сида она помянула местные, рыжие, но долго ли цвет поменять, если найдётся слово по размеру? «Серые», например, ложатся в размер не хуже.

— Понравился вид? — спросила Анна. — У нас хорошо, только малость ветрено. Но и это хорошо для кораблей — не надо надрываться на вёслах, входя и выходя из залива. А ещё он почти всегда вдоль залива.

— Фиорд, — произнесла Немайн непонятное,

но явно хвалебное слово. — Да какой ладный! Это ж какие корабли тут можно принимать!

— Любые, — откликнулась Анна. — Даже легендарные сицилийские зерновозы, каких, говорят, уже и не строят. А если люди сумеют построить больше — примем и больше. Добро пожаловать в главный порт эскадры Ирландского моря. Легион, форты — это всё важно и нужно, но нас, десси, когда-то приняли и поселили в империи ради вот этого. И, как видишь, мы всё ещё делаем свою работу.

Как подтверждение её слов, от берега к середине фиорда потянулась пара довольно крупных кораблей. Длинные, хищные корпуса, замершие на взлёте крылья вёсельных рядов, раздувающиеся паруса… На младшем корабле парного патруля — чисто белый, на старшем — с синей вертикальной полосой по краю.

— Латинские… — прошептала Немайн. Она вглядывалась в далёкие корабли огромными своими глазищами, и ловила неразличимые человеческим глазом детали. Огромные навесные рули на трёх четвертях длины, которые по чьему-то недомыслию ещё именуются рулевыми вёслами! Форштевень без тарана, высоко вздымающийся над палубой — не вертикально, как на древних афинских триерах, а с лёгким наклоном вперёд, укрытие для бойцов на носу и шатёр для командира и рулевых на корме, обычный для римских кораблей по-скорпионьи загнутый хвост…

А вот гавань всё-таки была не совсем фиордом. Берега были… глаже, резких, скалистых черт на глаза попадалось немного, даже камни были какие-то чуток приглаженные. В голову с запозданием пришло правильное слово: «риа».

— Риа, — сказала она.

Ей кивнули. Слово было, вообще-то, испанским, но торговля-то шла, и схожесть северных берегов Испании и вот этой гавани в Валентии секретом не была. Да и народ был похож.

— Старый Ноуи перевооружил военный флот, — заметила Анна. — А мой муж поставил такие паруса на своих судах, на всех пяти. Ловить-то рыбу можно и под прямым, зато выбираться из Гладии Гемини по извилистой, ломаной кишке, набитой острыми, как рогатина, скалами… Кто оставил прямой парус, делает это на вёслах — или в ночной бриз, если совсем сорвиголова. Ночью ходить по Гладии Гемини та ещё игра в кости.

Потом она прищурилась, а потом указала рукой на одномачтовый кораблик, куда более высокобортный и широкий, чем военные, но в три раза более короткий.

— А вот и «Чародейка», — сказала она. — Пришёл мой благоверный. А у меня для мужа новостей…

Немайн с Эйлет переглянулись.

— Да, — сказала Анна, — я потому тут и обосновалась. После того, как родная коллегия на обочину выбросила, за механика идти как-то не хотелось, как и жить в Моридуне. Тут и показался статный аграрий, которому вполне хватало того, что в море он над своими корабликами царь и бог — и который был готов смириться с тем, что жена тоже не сидит дома.