Чтение онлайн

— Я здесь только для того, чтобы проверить твои раны.

К его чести, он не спрашивает о синяке, поскольку у меня нет намерений говорить о вчерашнем вечере, но его грудь поднимается и опускается в легком темпе, что я воспринимаю как приглашение приступить к работе, отклеивая марлевую повязку, которую я перевязала накануне.

Воспаленные края раны затихли, кожа зажила, что, как я знаю по опыту, обычно занимает гораздо больше времени.

Нахмурившись, я провожу большим пальцем по стянутым швам, прекрасно понимая, что мне не следовало их трогать, но

я ничего не могу с собой поделать.

— Невозможно. Это должно было занять не менее недели. Может быть, больше.

— Должно быть, сильный антисептик.

Нет, даже мощный антибиотик не привел бы к такому уровню восстановления.

— Или ты не совсем тот, кем кажешься.

Он откидывает голову к стене, его глаза медового цвета смотрят на меня, и на мгновение я почти чувствую себя поглощенной. Может быть, потому, что он так редко признает что-то большее, чем то, что находится прямо у него под носом, но мой желудок трепещет от внезапного внимания.

— И кем я кажусь?

Возвращение повязки на место — это повод отвести взгляд, и я прочищаю горло, переходя к следующей ране.

— Ну, ты кажешься довольно подавленным, почти кататоническим, для человека, который отрывает головы злобным существам.

— Если бы я отрывал головы всем, кого встречал, я бы не был благословлен вашим разговором сейчас, не так ли? Трудно сказать, то ли воздух сгущается от раздражения, то ли от веселья, поскольку эти двое, кажется, сливаются с ним.

— Это заноза в заднице, счищающая кровь с рук.

Мне хочется посмеяться над этим, но я не могу сказать, говорит ли он серьезно. Возможно, все, что стоит между мной, полностью невредимым, и мной, с моей головой, катящейся по полу, не более чем неудобство.

— Что ж, слава богу за это, — бормочу я, осматривая еще одну полностью зажившую рану.

— Ты не признаешь Бога за свои благословения? Дочь. Он выплевывает последнее слово, как будто оно вызывает неприятный привкус во рту.

Отводя от него взгляд, я замечаю ведро с водой, стоящее вне досягаемости. Упираясь ладонями в колени, я поднимаюсь на ноги и наполняю жестяную кружку, прикрепленную к ней сбоку. Оказавшись рядом с ним, я присаживаюсь на корточки и предлагаю чашку с водой, которую он бесстыдно выпивает.

— Я так понимаю, ты совсем в Него не веришь.

— Если бы я это сделал, я бы уже был мертв. Проводя губами по его массивному бицепсу, я вытираю излишки воды, и мои глаза снова отвлекаются на мышцы этого человека. Самый точеный, которого я когда-либо видела, несомненно, способный причинять сильную боль при ударе.

— И вот мы оба здесь, так что, возможно, один из нас лжет.

— Это была Его воля, которая изгнала тебя из Шолена? Остроумие в его глазах тускнеет до теней, когда он отворачивается от меня.

— Ты называешь меня Богом монстров. Кажется более подходящим для того, кому ты поклоняешься. Дочь.

— Тебя беспокоит тот факт, что я дочь?

—

Я бы сражался за тысячу диких женщин, кроме тебя.

Дикари. Те, кто вырос в Мертвых Землях. Это был уничижительный термин, который люди в Шолене использовали для описания любого, кто не живет в его драгоценном пузыре чистоты. Хуже, чем цыгане, потому что, по крайней мере, им разрешили войти в стены.

Его слова не должны пронзать мое сердце. Они не должны вызывать слез на моих глазах, которые заставляют меня отвести взгляд. И они, конечно, не должны заставить меня понять, почему он сказал такие вещи, но я понимаю. Я слышала слухи среди цыган в Шолене, и я знаю, как смотрят на нас те, кто за стеной. Привилегированная кучка избалованных придурков. И они не ошибаются. Я бы и дня не продержалась в Мертвых Землях одна. Этот факт позорит меня дольше, чем время, проведенное здесь. Из-за моего невежества в выживании я заключена в тюрьму двумя психопатами, один из которых хочет оплодотворить меня своим психопатическим отродьем.

Единственное, на что мне приходится полагаться, — это на свое остроумие, и я даже не уверена, как далеко это меня заведет.

Смахивая слезы с горла, которые, я уверена, вызваны недосыпанием, я беру чашку, которую он протягивает мне.

— Кажется, твои раны больше не требуют внимания. Завтра я сниму швы, и это будет последний раз, когда тебе придется терпеть мой разговор.

— Я сомневаюсь в этом.

— Почему?

— Раны в этом месте никогда полностью не заживают.

Я верю в это. Я даже не начала разбираться в ужасах, которые скрываются под этим местом.

Когда я отворачиваюсь, чтобы вернуть чашку, хватка за мою руку вызывает в моей голове сигнал тревоги, и я смотрю вниз, туда, где его пальцы обхватывают мой бицепс. Он притягивает меня к себе, недостаточно сильно, чтобы повредить рубцы на моей спине, но достаточно, чтобы чашка выпала из моей руки и со звоном упала на бетон.

Положив ладонь на его бедро, я удерживаюсь от нелюбезного падения ему на грудь, и холодок спиралью поднимается по задней части моей шеи. Мышцы сведены и напряжены, я открываю рот, чтобы позвать охрану, мой голос прерывается от судорожного вздоха, когда он наклоняется ко мне. Так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела. Почувствовав запах мыла, все еще прилипшего к его коже. Сила, которой обладает этот человек, даже будучи закованным в цепи.

— Ты там в порядке? охранник окликает меня из конца коридора.

Золотые глаза поглощают мои, когда я пристально смотрю на Титуса.

— Я в порядке! Я просто… уронила чашку! Я не могу не задаться вопросом, будут ли это мои последние слова.

Вся моя рука умещается в ладони этого человека, и одним движением он мог бы легко сломать ее, если бы захотел.

— На твоем месте я был бы осторожен. Тон его голоса отражает его предупреждение, звук баритона вибрирует в моей груди, и возникающая в результате пульсация между ног побуждает меня сжать бедра.