Чтение онлайн

Мой отец всегда называл их бездушными существами, которым не хватает сочувствия и эмоций. Человеческие машины, созданные для убийства по команде. Его рассказы об охоте на них в Мертвых землях всегда вызывали у меня страх перед зверями, и если бы я знала, что они все еще бродят поблизости, я, возможно, была бы более осторожна с Титусом. Даже в цепях.

Но мой отец тоже так отзывался о цыганах. Дикарям, по его мнению, повезло с возможностью жить в таком сообществе, как Шолен. Я горячо любила своего отца, но даже он не был застрахован от невежества, которое преследовало мое детство, как я узнала, подружившись с несколькими цыганами и обнаружив, что они

умные, заботливые люди. Да, в этой связке были плохие яблоки, как и в любой группе людей, и, возможно, так было в случае с Альфой, который убил моего отца. Возможно, он был плохим яблоком.

Джек сказал мне, что несколько неучтенных Альф сбежали на восток, а все остальные в этом районе были захвачена в плен или убиты на месте. Я не сомневаюсь, что Ремус говорит правду о Тите, основываясь на том, что я видела на арене. Он Альфа.

Та же порода, которая убила моего отца и бесчисленное множество других Легионов.

Но все ли они бессердечные машины для убийства?

Когда мы проходим мимо, Титус отворачивается в сторону, его квадратная челюсть двигается, как будто он обдумывает нападение прямо сейчас. Меня бесит, что первое, что я замечаю, это то, как солнечный свет переливается на его коже, подчеркивая выступы и впадины его резного тела.

Рядом с ним Уилл сидит, сгорбившись, на одной из скамеек, выглядя меньше, более хрупким, чем я помню. Или, может быть, это только по сравнению с ним он выглядит таким. Голод взял свое, это видно по изможденному сужающемуся лицу и костям, торчащим там, где раньше были мышцы.

Низко опустив голову, Уилл не обращает на меня внимания, когда Ремус ведет меня на противоположную сторону двора, к дверному проему другого, гораздо меньшего здания.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, что случилось с последней, кто был на твоем месте?

— Нет. Хотя, интересно, скоро ли я узнаю.

— Тоже из Шолена. Правда, не дочь. Далеко не такая чистая, как ты, но изгой. Дерзкая, как всегда. Рыжеволосая, ты знаешь. Я предпочитаю блондинок, но здесь мне не из чего выбирать.

Прошедшее время, которое он использует, создает у меня впечатление, что она мертва.

— Она была из Шолена? Значит, моего возраста?

— Примерно, да. Мы нашли ее прячущейся в улье, где мы пытались наладить торговлю. Она, по-видимому, избежала транспортировки в монастырь.

Как неудачно для нее. Я предполагаю, что лучше всего ей жилось бы в улье. Я слышала, что в основном это семьи, которые не известны тем, что принимают странников, но, возможно, то, что она женщина, давало ей некоторое преимущество.

— Вам что-нибудь говорит имя Линдси Джеймс?

При звуке ее имени у меня по спине пробегают мурашки льда. Мать Чилсон впервые заговорила о ней в тот день, когда меня должны были приговорить за убийство отца Парсонса. Линдси Джеймс — это имя, распространенное в церкви, как пример того, что происходит с правильно исправившимися девочками. История заключалась в том, что она соблазнила одного из женатых офицеров Легиона, очень похожа на Гвен, и после нескольких месяцев в монастыре ей была предоставлена свобода вернуться в Шолен. По словам матери Чилсон, она отказалась и решила следовать своим религиозным обетам, чтобы стать монахиней. Я все еще вижу гордость, сиявшую в глазах матушки Чилсон, когда она говорила о девочке.

— Что с ней случилось?

Он отходит от двери позади себя, и я сначала колеблюсь, бросая на него растерянный взгляд, прежде чем шагнуть вперед. Через маленькое зарешеченное окно я нахожу пустую комнату.

Нахмурившись,

я качаю головой.

— Я ничего не вижу.

Он наклоняется вперед, заставляя меня отступить в сторону, и заглядывает в окно.

— О. Точно. Вот почему я захватил приманку.

В тот момент, когда его слова достигают моих ушей, мой взгляд устремляется к птице в его руке, но прежде чем я успеваю остановить его, он просовывает маленького крапивника сквозь металлические прутья окна.

Сердце бешено колотится в груди, я бросаюсь к двери и нахожу свою раненую птицу, прыгающую по бетону.

— Открой дверь. Пожалуйста, сейчас.

— Я не думаю, что ты хочешь, чтобы я это делал. Мгновение спустя откуда-то снизу, где она, должно быть, была прижата к ближайшей к нам стене, выползает фигура. На четвереньках костлявая фигура крадется за птицей, которая прыгает, чтобы улететь.

— Нет! Оставь ее в покое!

Когда фигура поворачивается ко мне, я замечаю, что ее глаза налиты кровью, зрачки расширены и выглядят как взгляд демона. Те же глаза, в которые я уставилась тогда, в пещере, когда надо мной навис Рейтер. Она шипит и щелкает, прежде чем снова обратить свое внимание на птицу, которая продолжает прыгать, спасая свою жизнь. Одним быстрым движением она хватает его, отрывая зубами крылья, в то время как птица кричит и борется. От ужаса у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю, как разъяренная женщина пожирает беспомощную птицу, и я не осознаю, как крепко я вцепляюсь в решетку окна, пока костяшки пальцев не начинают гореть. Несмотря на то, что мое ноющее сердце подталкивает меня развернуться и напасть на него за его жестокость, мой разум предупреждает меня проглотить эту ярость. Подавить ее. Это не тот человек, который прощает, и проявление любых эмоций может еще больше подстрекнуть его к жестокости.

Когда фигурка плюхается обратно на попу, я замечаю выпирающий живот.

— Она… беременна?

— О, это не мое. Ремус хихикает, скрещивая руки на груди.

— Это ребенок моего дяди. Я полагаю, вы познакомились с ним в одиночке.

— Твой дядя?

— Его укусили давным-давно. Мы вроде как присвоили у него это место. Он был здесь смотрителем, когда мир катился в тартарары. Насколько я понимаю, он освободил заключенных и превратил это место в свою собственную крепость против Рейтеров. У нас с сестрой не хватило духу убить его после того, как один из них укусил его.

Чем больше он говорит, тем больше вопросов вызывает.

— Твоя сестра?

— Агата.

Что за черт.

Сжимаю челюсти — жалкая попытка придать лицу строгость, в то время как он, кажется, наблюдает за моей реакцией.

— Итак, ты…. Ты отдал Линдси своему дяде?

— Это сделала Агата. Она заперла ее с ним в камере, и он просто взбесился. Трахал ее дни подряд. На краткий миг в его глазах мелькает грусть, как будто он сам не хотел этого для этой женщины.

— У меня и моих братьев и сестер… в детстве у нас была очень переменчивая жизнь.

— Братья и сестры?

— У меня был старший брат. Теперь он мертв. Проходит минута, прежде чем он ухмыляется и смотрит мимо меня, на дверь, через которую мы вошли, как будто проверяя, нет ли там кого-нибудь. Этот ход побуждает меня тоже посмотреть, но я этого не делаю.

— Что, я полагаю, означает, что мой отец тоже мертв.

— Я не…. Я не понимаю.

Вместо ответа он на мгновение отводит взгляд, потирая руки, как будто не решаясь рассказать мне больше.