Чтение онлайн

Теплое, дрожащее дыхание касается моего плеча в то же время, как мягкие когтистые пальцы Ремуса скользят по моим бедрам.

— Ты — изысканное полотно, — шепчет он.

— Кремово-белая кожа.

Безупречно. Он сжимает ягодицы моей задницы и стонет.

Звук вызывает холодную щекотку тошноты в моей груди, и я морщусь от влажного пара его дыхания, который задерживается, когда он отходит.

Голос матушки Чилсон эхом отдается в моей голове.

Скоро все закончится.

Я зажмуриваю глаза, пальцы вцепляются в металлические петли.

Секунды

тикают, отсчитывая время до того момента, когда я, наконец, расколюсь.

В оглушительной тишине раздается свист кожи, рассекающей воздух.

Сильный шлепок вызывает всплеск покалывающего онемения, прежде чем огненная полоса лижет мою плоть. Я вскрикиваю, костяшки пальцев горят от моей хватки за петли. Слезы текут из уголков моих глаз, все еще крепко зажмуренных.

Ремус снова стонет.

Еще один свист, еще один треск.

У меня вырывается непроизвольный крик, жжение от первого удара затухает под агонией второго. Каждый мускул дрожит, напряженный и ожидающий третьего.

Это происходит снова, на этот раз у меня на заднице, и я сжимаю губы, сдерживая крик, который молит об освобождении.

Я не доставлю ему такого удовольствия.

Новые удары.

Моя грудь сжимается от каждого крика, который я отказываюсь отпускать.

Я думаю о своей матери и брате, о том, как сильно я скучаю по ним и нашей простой жизни в Шолене. Как все усложнилось, когда я повзрослела для того, чтобы стать дочерью. Я жажду вернуться в те дни, когда мы играли на открытых полях, где мы были в безопасности.

Удары наносятся сильнее, как будто он сердится, и слой тепла прилипает к моей коже, как стена боли по спине и ягодицам. Еще один удар приходится на заднюю часть моих бедер. Другой попадает туда, куда он уже нанес один удар, нежная плоть вспыхивает новой болью.

Я шепотом молюсь Богу:

— Помоги мне, отец. Пожалуйста.

Я так крепко цепляюсь за крест, что даже не замечаю, куда укусила собственную руку, пока на языке не появляется медный привкус крови.

Поначалу я даже не замечаю, что удары прекратились.

Или что защитное оцепенение, которое я чувствовала несколько секунд назад, уступило место более сильной боли.

Звуки бьющейся плоти — единственное предупреждение, прежде чем теплая жидкость ударит мне в спину, стекая по моей сырой и воспаленной коже.

Звук кульминации Ремуса — это то, что окончательно ломает меня, и я рыдаю.

Мои пальцы вцепляются в фиолетовые простыни, на которых я лежу на животе, отказываясь открывать глаза навстречу солнечному лучу, падающему на мое лицо. Несмотря на то, какой мазью Агата намазала мою кожу, раны все еще болят и остаются чувствительными к тонкой ткани моей ночной рубашки, которую дала мне Агата, которая царапала их всю ночь.

Со стоном я поднимаюсь с матраса, разрываясь, когда раны ощетиниваются новой агонией, когда они растягиваются на моих мышцах, после того как мне позволили отдохнуть всю ночь. Стакан воды, выпитый накануне вечером, стоит на тумбочке рядом со мной, и я выпиваю жидкость, которая практически с шипением попадает мне в горло.

Когда мысли о прошлой ночи проскальзывают в моей голове, я запускаю

пальцы в волосы, вздрагивая от резкой боли в коже головы, когда сжимаю слишком сильно. Я должна оставаться сосредоточенной.

Подумай об Уилле.

О побеге.

О возвращении домой.

В другом конце комнаты на полу лежит стопка одежды и пара ботинок, похожих на ботинки военного образца, которые, как я предполагаю, предоставила Лизбет. Я поднимаюсь на ноги и прохожу через камеру, чтобы одеться, вздрагивая, когда снимаю ночную рубашку и надеваю на плечи легкую хлопчатобумажную рубашку вместо нее. Надевание штанов занимает исключительно больше времени, чем обычно, несмотря на их легкий хлопковый материал, который напоминает мне что-то, что носили бы заключенные.

Полагаю, это подходит для меня.

Ботинки немного больше, но не настолько, чтобы скользить при тугой шнуровке.

Я глубоко выдыхаю, пытаясь не обращать внимания на раздражающее царапанье по порезам, выхожу из камеры и обнаруживаю, что там остался поднос с едой. Маленький апельсин, что-то похожее на кашеобразную овсянку в миске и чашку кофе. Два маленьких кусочка хлеба неправильной формы выглядят самыми аппетитными, и я тянусь за одним, морщась от пронзающей спину боли.

Дымный аромат в сочетании со слегка пригоревшим вкусом хлеба на моем языке подтверждает, что это пепельный хлеб. Несмотря на то, что у цыган дома в жилых помещениях были печи, некоторые все еще настаивали на приготовлении хлеба на открытом огне. Я отрываю маленький кусочек от одного, а другой засовываю в карман брюк для Уилла, прежде чем проглотить остывший кофе. Несмотря на все удобства, которые у нас были, даже я не трачу еду впустую, поэтому я как можно быстрее опустошаю миску с кашей, с удивлением обнаруживая, что у нее сладкий вкус, как у меда.

Оставив поднос с пустой посудой там, где он есть, я отправляюсь снова повидаться с Уиллом.

Охранник, которого я теперь знаю как Тома, встречает меня у двери, которая, как я определила, является одиночными камерами. Место, куда заключенных первоначально отправляли в наказание, когда крошечные тюремные блоки не были

достаточно наказания.

— Я здесь, чтобы осмотреть раны Титуса, — говорю я ему, что является правдой лишь отчасти.

Кивком он пропускает меня с полуулыбкой.

Титус, как и прежде, прислонился к стене и не потрудился пошевелить ни единым мускулом, когда Том отстегивает замок и открывает дверь. Как только охранник уходит, я бросаю быстрый взгляд на Уилла и нахожу его лежащим на спине, одна рука подложена под голову, взгляд устремлен в потолок.

Все еще здесь. Все еще жив.

Чем скорее я проверю Титуса, тем скорее смогу поговорить с Уиллом, при условии, что Том позволит это.

С той же осторожностью, что и раньше, я направляюсь в камеру и опускаюсь на колени рядом с Титусом, вздрагивая от ожога на заднице, и присматриваюсь к длине цепи, которая дала бы ему достаточно досягаемости для атаки. Каким бы разбитым я сейчас себя ни чувствовала, у меня даже не хватило бы сил сопротивляться. Факт, который, должно быть, написан на моем лице, когда его бровь вздрагивает, когда он переводит взгляд на мою разбитую челюсть, куда меня ударил охранник.