Чтение онлайн

Эх, знали бы они, что сидят в одном баре с настоящим Евгением Онегиным! Не болтали бы о всякое ерунде. А впрочем, быть можно дельным человеком и спорить о красе подмышек. Почему нет. Я вернулась за стойку и вновь набросилась на купца с распросами.

— Где же вы все это время пропадали, Николай Пантелеймонович?

— На туречине жил, с басурманами. Сначала язык их от скуки выучил. Французский, английский, древнегреческий и латынь я уже знал, дай, думаю, попробую восточного колориту. С котом вместе учили, он как к фабрике прибился,

от меня уже ни на шаг не отходил. Так и забалакали вместе. А как большевики пришли, оно и пригодилось.

Сели мы с домашними в поезд и поехали сначала в Киев, а оттуда — в Одессу. Эх, сложно ехали, на каждом полустанке ихние комиссары тормозили. Два раза с поезду снимали. Уж я им денег тогда роздал — лучше не вспоминать. Но все ж доехали, помолясь. А там уж пароход до Константинополя.

— Извините за глупый вопрос, но почему вы так странно говорите? По-старомодному. Вы же образованный человек и живете в современном мире.

— В образ вошел, — захихикал Ладогин. — Нам, деловым людям, нельзя ученостью кичиться. Будь, как говорится, проще, и люди к тебе понянутся. Да я и язык русский почти забыл. Не был тут с восемнадцатого года.

— Лучше уточняйте, что с тысяча девятьсот восемнадцатого, а то вас не поймут, — улыбнулась я. — Константинополь — это же нынешний Стамбул? Туда многие в то время эмигрировали, но потом в Европу поехали, в основном.

— Ну а мне что до этих многих? Мне по свету мотыляться не хотелось. Куда приехали, там и осели. Тепло, море, горы — один-в-один наш Крым. Я Крым всегда любил. Дачка на Фиоленте была. Самый лучший вид был, Ваня Айвазовский к нам ездил рисовать… Ну вот и остались. Жена поначалу с нехристями не хотела жить…

— Татьяна Ларина?

У меня уже голова кругом шла от всех этих чудес и удивительностей. В моем баре сидит двухсотлетний чернокнижник Евгений Онегин и пьет водку. О чем еще мечтать?

— Нет, не она. Ту, положим, не Татьяна звали, а Прасковья, тут Сашка выдумал. И фамилия ее была — не Ларина, а Сундукова. Ларец, сундук — улавливаешь нить? Полечка Сундукова, первая красавица Москвы. Увы, померла к тому времени, я долго горевал, потом на вдове одной женился. — Он помолчал, подперев щеку рукой. Я хотела подлить в пустую рюмку, но подумала, что такому тщедушному старику может уже быть и достаточно. Котик потянулся, вытягивая взьерошенные лапки. — В общем, нашел я в Понтийских горах монастырь православный и купил при нем землицы. Построил дом, там и прожил всю жизнь. Монахам помогал чем мог.

— На что же вы жили столько лет? Ведь и фабрику, и дома пришлось оставить?

Меня всегда почему-то интересует на что живут люди. Иногда кажется, что все, кроме меня, умеют как-то очень хорошо устроиться. Хотя и мне вроде не на что жаловаться.

— Ну, золотишка-то я вывез, сколько смог, а дальше пробавлялся, чем бог пошлет. Дома заброшенные брал, отстраивал и продавал. Строить-то я умею, вот фабрика моя двести лет, считай, стоит! И как новая!

Я не стала говорить ему, что Стас эту фабрику перестроил практически заново, и что треть кирпичей в стенах — стилизованные под оригинал.

— Потом, бывало, и в рост деньги давал, и землицу там и сям скупал, где подешевле давали, фьючерсы на нефть тоже уважаю, а сейчас

все больше в биткоине капитал держу.

— Браво! — засмеялась я, а Барон-Барсик выгнул спину и тоже зафырчал-засмеялся по-кошачьему.

(1) Аллюзия на строчку из «Евгения Онегина»: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь»

Зашел Архимед. Он был так возбужден, что даже не заметил старика.

— Лафа, нам надо поговорить.

Я извинилась перед гостем, и мы вышли в подсобку.

— Аленка выпила «Анубис». Без моего ведома.

— И как она?

— Плохо. Лежит, смотрит в одну точку, от еды отказывается. Говорит, что все бессмысленно, и незачем рожать детей в этот ужасный мир.

— Ужас! Она же малыша ждет, ей надо хорошо питаться!

— В том-то и дело. Она не рассказывает, что увидела, а я и знать не хочу. Но порошки я из дома забрал. И из бара хочу забрать. Давно хотел это сделать, да все рука не поднималась. Вот и доигрался… Не надо их людям вообще принимать. Развею над Москвой-рекой, пусть рыбы едят и развлекаются.

— Думаешь, в Москве-реке есть рыбы?

— А тебя только это интересует? Ты меня слышишь вообще?!

— Слышу. Только прежде, чем порошки выкидывать, надо у купца Ладогина разрешения спросить, может, они ему нужны?

— Лафа, а ты не перегрелась на солнышке?

— Нет, у нас тут в баре тенёк. А ты не заметил старика за стойкой? Как думаешь, кто это?

Я с удовольствием смотрела, как глаза Арчи ползут на лоб. Он кинулся обратно в зал. Старик все еще сидел за стойкой и мирно разговаривал с котом. Какое-то время Арчи лихорадочно вглядывался в его лицо, а потом крикнул:

— Это вы! Я вас узнал! Вы нарисовали автопортрет на своих записках, очень похоже!

— Помилуйте, молодой человек. Слабая ученическая работа, баловство-с, — отмахнулся Ладогин. — А вы, стало быть, изволили мои записочки прочесть?

— Да, я все прочел, что смог разобрать. Вы хотите их забрать?

— Пожалуй, было бы небезынтересно перечесть, прежде чем… Да-с, отдайте, будьте так любезны.

— Они дома лежат. Я отдам. А порошки вы желаете забрать?

— Нет уж, увольте. Не возьму и вам принимать не советую. От лукавого все это. Я по молодости лет разным колдовством баловался, а потом понял, что грех это большой и ненужное. Меньше знаешь, как говорится, дальше будешь.

Я смотрела на его загорелое, сморшенное лицо, на умные, глубоко посаженные глаза и один-единственный вопрос все вертелся на языке.

— Скажите, а как вы все-таки этого добились? Ну, чтобы прожить двести лет?

— Двести двадцать, — поправил старик и задумался.

Зашли две девушки, попросила чаю и десертов. Мужчины, обсуждавшие подмышки, с интересом их разглядывали. Было только два часа дня, так что гости заходили скорее случайные, чем целенаправленные. Пока я готовила чай, старик задумчиво молчал, а Арчи нервно поглядывал на часы. Наконец, он обратился к Ладогину: