Чтение онлайн

Резко дернувшись, она вырывается из моих рук, заполняя пространство между нами холодом.

— Да блин, Аристов, нормально же общались... Зачем всё портить?

Она дергается, пытаясь отдалиться еще больше.

Разжимаю пальцы — тупая боль в ребрах не оставляет шансов удержать силой.

Да и не силой я хочу.

— Стой. Я не про секс сейчас... — хриплю, пытаясь поймать её взгляд. — То есть трахать тебя хочу так, что яйца скручивает, — факт. Но сейчас про другое. Я тебя хочу, Бу. Целиком. Что мне сделать? Подскажи. Помоги понять, как исправить всё то дерьмо, что мы натворили.

—

Боже, что ты за монстр такой?! Мне не нравится Ингрид, но то, как ты с ней поступаешь, — это за гранью. Ты предатель. И из меня делаешь себе подобную. Ты понимаешь, что я не хочу?! Не хочу с тобой! С тобой — это вечная боль. Это страх, который жрет изнутри. Шон — хороший парень. С ним комфортно. Пока ты не вылез из своей берлоги, мы ни разу не поссорились. У нас всё было отлично! Эмми тянулась к нему, а теперь… она будто ненавидит его. Я запуталась, Матвей. Но я знаю одно: так, как было с тобой, я больше не вывезу. Ты лезешь и лезешь, везде ты! Я себя ненавидеть начала из-за тебя, понимаешь? Я в шаге от того, чтобы предать Шона, и мне с этим потом жить. Мне замуж скоро, а я чувствую себя не невестой, а грязной потаскухой.

— Не выходи за него, Мира, — перебиваю траурным голосом. — Ты же сама знаешь, что не хочешь этого.

— Да откуда тебе знать, чего я хочу?! — срывается на ультразвук. — Я хочу знать, что я единственная. Не хочу дергаться после каждой ссоры, переживая о том, не побежит ли мой мужик сосаться со своими пресс-секретутками на парковке!

Боль от боя размывается на фоне нынешней.

Я, блядь, её теряю. Опять.

В груди разверзается черная дыра, и пережитые ребра кажутся незначительной мелочью.

— Мира... давай вместе. Только мы. Обещаю — больше никого и никогда. Мне дышать без тебя нечем, слышишь?

— Слышать-то слышу, — она горько усмехается, вытирая щеку здоровой рукой. — Лапша у тебя всегда была высшего сорта, за тридцать лет научился развешивать профессионально. Но я повзрослела, Аристов, на слух больше не полагаюсь, теперь только наблюдения. Так честнее. И знаешь, что я вижу?

Смотрю на неё, безмолвно выпрашивая хоть каплю пощады, хоть крошечный шанс на амнистию, но натыкаюсь на айсберг её океанов.

— Всё того же кобеля без кола и двора вижу. Бедолажечка Грита... Как же это мерзко.

Выдав свою тираду, она жадно хватает ртом воздух, будто в огромной гостиной внезапно выкачали весь кислород.

Её дрожь передается мне рикошетом. Молча принимаю — крыть мне всё равно нечем.

Зато ей, кажется, есть что добавить.

Вобрав побольше воздуха, с брезгливым отвращением добивает:

— Так мерзко, что хочется мочалкой кожу в кровь разодрать, чтобы смыть это всё.

Вот теперь точно всё.

Она закончила и намеревается уйти.

На инстинктах перехватываю её запястье. Осторожно. Поверх фиксатора.

— Постой.

— Я слушаю, Матвей. Что-то еще?

Смотрю на неё — избитый, выпотрошенный, проигравший самому себе, добровольно по дну прошу протащить.

— Пусть Эмми проснется в том положении, как заснула, между нами.

39

Проснуться в чужой комнате — это всегда дезориентация, проснуться в комнате, которую сама подготавливала для него, —

стресс.

Свет врывается сквозь щель между тяжёлыми шторами, разрезая полумрак спальни тонкими лазерными лучами.

Где нахожусь, понимаю не сразу, медленно открываю и закрываю глаза, плывущая в дезориентации.

Я точно не у себя и не в зефирно-розовой спальне Эмс, что весьма странно: я точно почувствовала шевеление сбоку, но не ощутила под боком мармеладку.

Сегодня всё как-то иначе… Ловлю первые зачатки стресса. Сегодня воздух другой. Он пахнет запрещённым набором запахов: цитрусы, озон, немного древесно-мускусных ноток с остаточным шлейфом тайских мазей и медикаментов.

Медленно в моей памяти вспыхивают события вчерашнего вечера. Поворачиваю голову, уже прекрасно понимая, где нахожусь и кого увижу.

Стресс…

Спящий Матвей выглядит так, будто его переехал товарный состав. Лицо — месиво из теней и гематом. В полурасстёгнутой пижамной рубашке, держащейся на одной несчастной пуговице, бесстыже просматривается плоский живот с тонкой дорожкой чёрных волосков. Выше, на рёбрах, — багровые пятна от двухдневных и вчерашних ударов.

В груди что-то предательски ноет, смотрю на него, проваливаясь в прошлый вечер. Его хриплый голос, горячие пальцы, болезненно впивающиеся в кожу. Наши обезумевшие лица в отражении стекла — надеюсь, он не заметил моих метаний. Его признания манили, как самая привлекательная мышеловка с куском здоровенного сыра. Вовремя опомнилась, смогла напомнить себе, что вообще-то в моём холодильнике полно еды, и сыра в том числе. Не знаю, насколько искренними были его слова, но защищаться от них хотелось. И я защищалась, прикрываясь Шоном и Ингрид, осыпала Аристова камнями из аргументов.

Продолжая разглядывать плотно прижавшуюся к Матвею дочь, ухожу мыслями к Миллеру.

Шон… Шон в последние месяцы стал другим. Слишком нетерпеливым, слишком холодным, невыносимым, чересчур «бизнес-ориентированным». Я вижу, с какой прогрессией он меняется, и это пугает: ошибаться всегда страшно, особенно когда результат ошибки отразится не только на тебе. Наступать на грабли больно, повторно получать по старой шишке — вдвойне.

Насупившаяся Эмми смешно дёргает носиком, посапывая, как маленький тушканчик, плотнее вжимается в тело отца. Не без грусти, с щепоткой ревности подмечаю: впервые она выбрала не меня, поднырнула под бок другого родителя.

Пока смотрю на них, запретная секундная слабость посещает моё экспрессивное сознание. Мне тоже хочется вот так. Я всё ещё помню, как приятно спать с ним в обнимку, иметь полный допуск к его телу, а вчерашнее испытание у окна? Я была в миллиметре от поражения. Удержала только мысль о Миллере, о данном ему слове.

Я, твою мать, невеста. И превращаться в ту самую потаскуху, о которой орала ночью, не собираюсь. «Хватит, Мирка. Тормози», — приказываю себе, отворачиваясь к окну.

Я ведь сама по себе — чистая анархия. И в чувствах, и в пространстве, и в действиях. Но забавно выходит: педант и перфекционист Аристов, у которого вся жизнь по линейке, в любви оказался абсолютным хаосом. А уравновешенный Миллер, мой оплот стабильности, в бытовых условиях — тот ещё грязнуля, вечно разбрасывающий галстуки и носки по углам.