Чтение онлайн

Вернулся, спокойно сказал:

— Отдыхайте и не бойтесь — мы под колпаком. Разведчики рассмеялись: раз командир шутит, дела не так уж плохи.

Снова на Дагаева щурился с карты желтоватый ехидный глаз долины. Древнее восточное коварство чудилось ему в этом узком немом прищуре, и он, вздохнув, сложил планшет, просто спросил:

— Что будем делать?

— А что еще можно делать? — удивленно переспросил Воронов. — Ждать утра, тогда хоть немного развиднеется… Да у меня уж ноги бастуют — не знаю теперь, как и вставать буду.

— Мои ноги не длиныне твоих, Воронов, чого ж воны мене слухають? — усмехнулся Нехай. — Дурну голову не тильки ноги…

— Э-э, товарищ пулеметчик, знаешь, что на сей счет говорит мой знакомый,

йог-любитель?

— Хватит, Воронов, — неожиданно резко оборвал Денисов. — Что сказал бы твой йог-любитель о том, как ты со шнурком?..

Денисов замолк на полуслове, и Дагаев удивленно посмотрел на него. «Йог-любитель» в устах Воронова пользовался популярностью среди разведчиков, и злой тон ефрейтора озадачивал. Лишь теперь Дагаев заметил: солдаты вроде бы сторонятся Воронова; Брегвадзе, садясь, почти демонстративно отодвинулся от него ближе к Нехаю.

— Так что же со шнурком? — спросил лейтенант. Разведчики угрюмо молчали. Воронов, потупясь, играл ремнем гранатомета.

— Да что, товарищ лейтенант! — вдруг заговорил молчун Брегвадзе. — Разве он скажет?.. Вы когда падали, мы почему плохо держали? Кто за вами шел?..

— Да ладно, скажу! — вспыхнул Воронов. — Ну, шнур я не привязал к поясу, просунул под застегнутую пуговицу полушубка… Она, конечно, расстегнулась, как вы провалились… Поймать шнур не успел… Да разве знал я, что так получится?!

— А может, боялся, что лейтенант сорвется в трещину и тебя утянет? — каким-то деревянным голосом спросил Денисов.

— Ничего я не боялся! И место было ровное — какие трещины? Говорю же вам, что не думал…

— То и погано, що не думав, — спокойно вставил Нехай. — Хто не думае, тот не дюже добрый вояка. Думай, Воронов.

Тон Нехая остудил разведчиков.

— Будем считать, вопрос ясен, — сказал Дагаев. — За первый грех не казнят, но впредь, Воронов, вам — паука… — Он бросил на середину круга брикет синтетического топлива, поднес к нему спичку, и маленькое жаркое пламя озарило снежный грот. — Подсушите перчатки…

Лес гудел так же мощно, но в гул его поминутно врывались волны свистящего шипения, словно гигантские змеи гонялись друг за другом по вершинам деревьев, — ветер дул порывами, и это значило, что сила урагана скоро начнет иссякать. Качалось пламя, завораживая, усыпляя усталые глаза, будто горный дух плясал в нем — то проглянет сосредоточенное лицо Амурко, то майор сердито поведет густой бровью, то засмеется Мария, кружась в призрачном белом хороводе: «Беспечные снежинки, мы весело кружим…»

Закружила она Григория Дагаева, похоже, всерьез и надолго… «Мне пока нечего ответить…» Тогда в нем закипела мужская гордость: вежливо тронул козырек фуражки, сухо попрощался, повернулся круто, как на плацу, готовый уйти, а за спиной — тихий грудной смех и тягуче ласковый голосок: «Да погоди… какой обидчивый и нетерпеливый!.. Мне пока нечего сказать…» И улыбка в быстром, убегающем взгляде, почти нежная и такая многообещающая…

Снова были думы о ней, ожидания встреч, надежды и даже бессонница… И тяжелая, унижающая ревность, когда опять повстречались с тем же Сережкой Лобовым. Слушает его, поощрительно смеется, сияет быстрыми глазами, и лишь короткий, скользящий взгляд на Дагаева да небрежный кивок, будто малознакомому, неинтересному человеку. «Все!» — сказал он себе, а через три дня после работы будто случайно появился на ее дороге — и вся решимость растаяла, как дым на ветру. «Что-то вас не видно! Я уж скучаю. Приходите в кино…» Он пришел в кино и смотрел на нее издалека, потому что была она с компанией сокурсников» и так увлеклась разговором, что не заметила Дагаева. После он бранил себя: наверное, следовало самому подойти, но как подойдешь, если ни единого взгляда в твою сторону?.. А потом этот морячок на танцах. Похоже, давний ее знакомый…

В тот вечер Сережка Лобов сказал ему с насмешливым сочувствием: «Пожалей ты себя, парень. Нельзя страдать

так откровенно — не ценят они этого. Неужто не видишь, что тебя держат на всякий случай. Так сказать, неприкасаемый запас. А ты уйди вон хоть к той темноглазой брюнеточке — весь вечер за тобой следит!»

Дагаев ушел домой и по дороге снова сказал себе: «Все! Хватит, — и ревниво подумал: — Пойдет ли кто-нибудь провожать Марию?..»

Она как будто нарочно встретилась ему утром. Не обращая внимания на его хмурое лицо, спросила, сожалеюще улыбаясь: «Что же вы ушли так рано? Хотела на белый танец пригласить вас…»

Дагаев вдруг подумал о том, что со своей любовью, к Марии похож на машиниста, который знает, что едет в тупик, а остановиться не может. Есть что-то сильнее человека — на то и жизнь, чтобы до конца черпать в ней радости и огорчения.

Дагаев не хотел терять надежду, вспоминая многообещающее «пока». Он не поверил Лобову, не мог и мысли допустить, будто Мария расчетливо держит его «на поводке», про. запас. Появится у нее сердечный дружок — даст знать…

— Ох, братцы, не завидую тем, кто в море, — вздохнул Денисов, прислушиваясь к порывам ветра. — На суше и то не по себе. Как бы эта «Мария» не натворила беды в поселках. А то прямо с учений бросят нас ликвидировать последствия.

Дагаев встрепенулся. Короткий отдых вернул силы, боль в руке и пояснице словно рассосалась по телу, стала не так заметна, и жажда боевой работы, и досада от вынужденного сидения в лесу уже наполняли Дагаева.

«Ликвидировать последствия…» Каким-то далеким, тревожным эхом отозвались в памяти слова ефрейтора Денисова, будто вместе с океанским ветром прошел над горным лесом отголосок июльского грома, а с ним — топот копыт, заглушающий теплый ливень. Не через эту ли долину пятьдесят три года назад проскакал с маленьким отрядом бойцов краской Дагаев на помощь пограничным нарядам? Не за тем ли хребтом, вдоль которого уходили сегодня разведчики после боя, разделил краском Дагаев свой отряд на две группы по десять бойцов, потому что стало известно ему в пути — перешедшие границу банды семеновцев и хунхузов разбойничают в соседних районах, сжигая поселки, расстреливая активистов, угоняя скот? Не за той ли лысой горой, что маячила в иллюминаторе вертолета у самого горизонта, внезапно столкнулись десять советских конных пограничников с сотенной бандой хунхузов, утаскивающих за кордон награбленное добро? Столкнулись и ударили первыми, заставили врага трусливо бросить добычу и побежать. А потом, у самой границы, оказавшись в ловушке, окруженные со всех сторон, навязали противнику рукопашный бой, в котором земляк Амурко богатырь Прыгунов заколол пятерых бандитов и, отбросив перебитую пулей винтовку, с клинком в руке кинулся выручать окруженного командира, пробился к нему и выручил, при этом развалив напополам главаря шайки… Немногим грабителям удалось бежать из той теснины, где они готовили могилу красным пограничникам. Их осталось шестеро после того боя, но, едва отправив на ближнюю заставу тяжелораненых товарищей, они уже скакали на помощь второй группе, которая вместе с маленьким пограничным нарядом бесстрашно вступила в неравную схватку с озверелой, пьяной от крови бандой семеновцев…

Они не искали убежищ, суровые, смертельно усталые люди в звездных шлемах, воины того грозного времени, — они искали врага, не смыкая глаз ночью и днем; они знали, как велика эта граница, как много недобитой, всегда готовой ужалить нечисти притаилось по обе ее стороны и как мало бойцов могла выставить против нее разоренная войной Республика. Им достались последствия урагана, от которого разваливались империи, и они очистили эту землю от ядовитых осколков ненавистного старого мира, бдительностью и мужеством оградили ее пределы. Читая историю этой границы, протянувшейся от Забайкалья до океана по таежным дебрям, горным хребтам и бурным рекам, Дагаев неизменно переживал и горечь, и гордость за ее первых солдат.