Тайфун
Шрифт:
С Вороновым теперь ясно, но сумеет ли оторваться от них Амурко? Догадается ли захватить Брегвадзе и уйти по следам группы? Палатку им придется оставить «противнику» как трофей, и от палатки погоня бросится по пятам за Дагаевым — пошла игра в кошки-мышки. Эх, развернулась бы напоследок «Мария» да сыпанула снежку! Он только начинал понимать, какой помощницей была ему пурга в эту ночь. Если враг наступает на пятки, землетрясению обрадуешься.
Едва угасла вторая ракета, Дагаев поднял группу и, не оглядываясь, пошел вперед быстро, как только мог. Ветер порывами толкал в спину, снег был плотный, мутный свет луны пробивался сквозь тучи, позволяя вовремя замечать редкие валуны, поэтому группа скоро достигла колонного
Но тут разведчики сами напоролись на засаду.
Дагаев сразу бросился в снег, увидев вспышки выстрелов над темнеющим впереди снежным отвалом, — два автомата били по ним прямо с дороги. Выходит, и здесь выставили охрану. Он не знал еще, что группа его не раз фигурировала в донесениях посредников, что «противник», потеряв несколько боевых машин, управление батальона и горючевозы, а главное — десятки драгоценных минут на стычки с засадами и расчистку пути, уже нарек это место «долиной диверсантов», и теперь редкая цепь постов охраны протянулась вдоль дороги на несколько километров. Воевать с этими постами не имело смысл. Дагаев дал команду на отход. А сзади ветер снопа донес выстрелы: вероятно, Амурко и Брегвадзе пытались задержать наседающих преследователей. Боевые удачи группы закончились вместе с пургой.
Луна ушла за горы, стало совсем темно, и Дагаев, уклоняясь от дороги, повел разведчиков туда, где они впятером приняли первый бой. Он рассчитывал в темном лесу незаметно приблизиться к дороге, еще не зная о второй группе преследователей, которая искала их следы как раз там, куда они шли, и, привлеченная стрельбой у дороги, повернула им навстречу. План командира, руководившего прочесыванием, был прост и безошибочен — команды преследователей, действуя вдоль отрогов, словно две клешни, охватывали разведчиков, и рано или поздно одна из них должна была нащупать свежий след, а там все решала гонка, которую измотанные ночными переходами разведчики Дагаева долго не выдержали бы. Сейчас «противник» как раз вышел на свежий след; используя радио, он уверенно затягивал мешок.
Смутное беспокойство заставило Дагаева взять у одного из разведчиков автомат, оснащенный ночным прицелом; время от времени он останавливался, осматривая долину впереди. Тьма сгустилась так, что идти наугад стало опасно. Боль в спине и локте напоминала о вечернем происшествии…
Встречная группа попала в самый край поля зрения прицела. Дагаев резко повел автоматом и замер: оттуда в их сторону тоже целились двое, в следующий миг инфракрасный луч ослепил его, прятаться не имело смысла, и Дагаев скомандовал:
— К бою!
— Пароль?! — потребовал из темноты незнакомый голос.
Автоматные очереди взорвали ночь. Взвод «противника» с ходу бросился в атаку, но последние взрыв-пакеты разведчиков взметнули на пути стену огня и снега, мотострелки залегли под редкими выстрелами, однако Дагаев видел в ночной прицел, как фланги атакующих быстро выдвигаются, охватывая его группу. По открытой долине под ночными прицелами уйти невозможно, к тому же и позади, совсем близко, взлетели ракеты, осветив долину и маленькую группу разведчиков, уже полуокруженную цепью мотострелков — подходила вторая команда преследователей. С недалекой дороги блеснул узкий плотный луч прожектора, пробежал по снегу, задержался на ослепленных разведчиках, но им все равно стрелять было уже нечем.
— Отвоевались, соколики? — ехидно спросил подошедший офицер. — А ну, встать!
— Мертвые не слышат, — насмешливо отозвался Дагаев.
— Да уж вам, конечно, лучше быть мертвыми. На войне для диверсантов трибуналы не собирают. Это вы у наших тыловиков пожгли горючку?
— Возможно.
— Сейчас они дрожат, как бы вторую колонну не разгрохали! И нас, как чертей, по горам гоняют из-за их ротозейства.
— Вы тут потопчитесь подольше, так вам уж точно вторую колонну сожгут, — с иронией заметил Дагаев,
— Ну-ну, поговорите мне! Марш строем на дорогу — должен я засвидетельствовать, что вашей команде крышка.
Подчиниться пришлось, тем более что сомкнувшаяся цепь мотострелков надвигалась на усталых разведчиков, давая понять, что улизнуть никому не удастся. Близко послышались голоса, мотострелки негромко обменялись паролем и через оцепление пропустили троих — Амурко, Брегвадзе и Воронова. Последний, прежде чем присоединиться к своим, угрюмо пообещал кому-то:
— Ну попадешься ты ко мне когда-нибудь в засаду, я тебя скручу на тот манер, каким мой знакомый, йог-любитель, выкручивает портянки.
— Иди-иди, — подтолкнули его. — Маме пожалуйся. Мы из-за тебя похуже выкручивались, когда сбежал.
— Нет, вы подумайте, мужики, только вошел в лес — они на меня из-за куста. И не сопротивлялся ведь — так нет, руки крутят!
— От самбо не надо отлынивать, — буркнул Денисов.
— Самбо! Их трое на одного навалилось. Вот тогда я обозлился: раз вы меня за действующего принимаете — пеняйте на себя. Заорал дурным матом: «Берегись, у меня граната!» Они, как зайцы, в кусты, а я — сигнальную ракету под небеса засветил.
Разведчики и ближние из мотострелков рассмеялись.
«Черт, ведь из него же получится отличный разведчик!» Дагаев кусал губы, глуша нарастающую боль в спине. От дороги навстречу помигивал фонарик, напоминая, что бой для Дагаева и его солдат окончен.
— Брегвадзе, слышь? Поди, харчишки-то наши выгребли из палатки? — спросил кто-то.
— Дырка им от бублика, а не харчишки! Брегвадзе голову зачем носит? Я мешок в снег закопал, а потом воевать пошел с сержантом.
— Надо было на дерево повесить, — вздохнул Денисов. — Росомаха пожрет.
— Какая там росомаха!.. Мы с сержантом в лесу воевали, следы путали, пока нас окружили: разогнали все зверье.
Дагаев усмехался, прислушиваясь, а боль становилась нестерпимой, и хотелось опуститься тут же, прямо на снег. Он скрипнул зубами, выпрямился, пошел тверже: командир, пока он держится на ногах, обязан оставаться командиром.
Вертолет шел над хребтом, едва не срезая вершины кедров и елей. Синеватый снег лежал на оголенных склонах, и чистота его оттенялась угрюмой зеленью горного леса, с которого ветер сорвал зимнее одеяние. Солдаты, убаюканные качкой и гулом винтов, дремали, прижимаясь друг к другу на жестких сиденьях. В красную ветровую зарю впечатывались резкие контуры далеких гор; где-то за ними, в долинах и на крутосклонах, лежат старые тропы, давно стертые, засыпанные метелями, но, конечно же, помнящие копыта коней красного командира Дагаева и его пограничников. Сегодня там командуют заставами брат и сверстники Григория Дагаева, и бывают минуты, когда шевелится в сердце тайная зависть к ним, стражам переднего края, чье дело не знает условностей, на кого постоянно устремлен холодный прищур врага. Жить, забыв о покое, в недремлющей готовности к отпору, жить, зная, что ты и твои друзья — это и есть граница страны, та святая красная черта на карте мира, которая с детства рождает в сердце образ великой Родины. Жить, помня о том, что непроходимой для врага ее делает твое солдатское мужество, — разве есть более счастливая доля! Он, в пять лет примерявший зеленую фуражку отца, наверное, как и старший брат, должен был стать в шеренгу тех, кто ходит теперь дедовскими тропами, но порою судьба по-своему распоряжается человеком, и Григорий Дагаев стал войсковым разведчиком. А все же далекий этот край он выбрал сам. И еще одна мысль греет душу лейтенанта Дагаева. Если прогремит боевая тревога, первым на линии пограничных застав быть ему, разведчику, стражу своего полка. «Вам не придется ждать, ребята…»