Чтение онлайн

Далеко тянется взгляд Дагаева — за горы, равнины и пустыни, где лежат другие тропы, помнящие стук танковых копыт, на которых пришла свобода в тот край, и пришла она по следам разведчика старшины Дагаева… История — клад мужества, самый дорогой клад из всех, какие есть на свете. Это только в иных песнях да фильмах быть мужественным легко и красиво. Их всего десять находилось в чужом тылу, в круговерти снежного урагана, и один из десяти в какой-то момент не выдержал. Пусть тут случай и во всем взводе Воронов один такой, но и это непростительно много — один хлюпик

во взводе. Плохо еще знаешь, Дагаев, кто и на что способен, мало черпаешь из того щедрого клада мужества, обучая своих солдат. Вспомни, как после опасного утомительного перехода в пургу они разом встали, готовые покинуть тихое прибежище, — стоило лишь вспомнить единственный случай из такого близкого и грозного прошлого этой приграничной земли…

Он коснулся груди, где лежало в кармане письмо брата, и очнулся — вертолет завис, опускаясь на расчищенную, обдутую винтами площадку.

Майор ждал. Он выслушал доклад лейтенанта, перебил, когда тот начал объяснять потерю Воронова и последний неудачный бой.

— Знаю, посредники сообщили. Какая ж война без потерь? — повернулся к строю: — Благодарю за службу!..

Солдат отправили на отдых, и майор внимательно всмотрелся в исхлестанное ветром лицо молодого офицера, буднично спросил:

— Досталось? Перевал — наш, и тут есть доля труда вашей группы. Только не загордись, лейтенант, учение еще впереди.

Внезапное обращение майора на «ты», пусть и произнесенное привычным холодным тоном, было для Дагаева самым большим поощрением, но тем более не мог он уйти, не сказав главного:

— Товарищ майор! Разведчики заслужили вашу благодарность, кроме меня и Воронова. Прошу отменить.

В широко расставленных глазах майора скользнула тень неудовольствия, он поморщился:

— Что за скромность такая? Могу и отменить — вам. А Воронов?

— Он не случайно был захвачен.

— Разумеется. Вас тоже не случайно накрыли.

— Я не о том. В общем, он скис, фактически сдался.

— Вы… уверены?

Дагаев поежился от тона и взгляда майора, но ответил твердо:

— Уверен.

— Та-ак… Случай прямо небывалый. Турнуть его надо из разведки.

— Нет, товарищ майор. Мы тут сами виноваты, и я — больше всех. Он еще успеет стать разведчиком.

— Если за год с лишним не стал…

— Товарищ майор, знаете, мне один пограничный старшина говорил так: «Если человек чувствует за собой вину по службе и оттого плохо спит, я из него настоящего воина сделаю. Но если набедокурил и засыпает, как младенец, его от границы надо держать подальше».

— Вы хотите сказать, что Воронов?..

— Да, товарищ майор. Он мог бы спать в теплом тягаче, однако сбежал, рискуя заблудиться.

— Понятно… Слушайте, Дагаев, чего это у вас все примеры из пограничной жизни? — впервые в глазах майора Филина усмешка сменилась улыбкой.

— Наследственное, товарищ майор. Да ведь и мы, разведчики, тоже вроде пограничников — для войск. Много общего. Разрешите идти?

Майор кивнул, провожая Дагаева пристальным взглядом. Тот шел прямо, спина его была какой-то

деревянной, словно боялся оступиться. Вспомнив о чем-то, майор нахмурился:

— Лейтенант Дагаев!

Тот остановился, повернулся к начальнику, ожидая.

— Вы не туда идете. В полевой медпункт — по левой дороге.

— Почему в медпункт?

— Не будьте мальчишкой, Дагаев, — и, снова глядя в неподвижную спину лейтенанта, покачал головой.

Откуда он все знает, майор Филин?..

Однако майор Филин знал не все. Правда, он мог нарочно промолчать — майор Филин далеко не всегда говорит то, что знает о человеке, даже очень важное для него…

Только через час Григорий вырвался от хирурга, который всерьез пытался уложить его в полевой медпункт; похоже, медики в поле скучали от условностей, и всамделешного больного, да еще с подозрением на серьезные ушибы и сотрясение, они встретили, как самого желанного гостя. Казалось уже, Дагаеву до конца учений путешествовать в санитарном автобусе, а то и лежать в теплой палатке, но он наконец спохватился. Выход разведчик всегда найдет. В последний момент, весело рассмеявшись, Григорий сделал стойку на руках и при этом озорно подмигнул врачу. Стойка эта и смех ему недешево дались, но обескураженный хирург махнул рукой, лишь приказал сделать рентгеновские снимки да выписал какие-то таблетки из самых новейших…

У медицинской палатки топтался коренастый офицер в белом незаношенном полушубке, крепко стянутом широким ремнем. На опушке его шапки, на бровях и плотных усах белел иней. Офицер, видно, ждал кого-то, похлопывая на морозе руками в перчатках. Мельком Григорий заметил майорский погон, коротко отдал честь, глянул в лицо майора и словно на стенку налетел. Готовое восклицание замерло на губах — глаза человека знакомо смеялись, но эти усы, отвердевшее лицо со складкой у губ, майорские погоны и плотная решительная фигура разрушали хранящийся в памяти родной портрет. Григорий не осмелился произнести имени.

— Не узнаешь, выходит, братишка?

— Фе-едор?!

Майор сам шагнул к лейтенанту, обхватил крепкой тяжеловатой рукой, притянул к груди.

— Ого!.. Да и ты, брат, не тот уж хрупкий юноша — сколько ж мы не виделись? Два года, пожалуй…

— Федор! Откуда ты… здесь?! — Григорий все еще не верил, что перед ним старший брат.

— А все оттуда же. Вторую неделю — в штабе отряда, вот к вам на учение залетел кое-какие служебные вопросы отладить. — Он озабоченно глянул на часы. — Можешь проводить меня до вертолета? Жаль, но пора мне.

Шагая рядом, Федор изучающе, остро всматривался в лицо младшего, словно заново узнавал и запоминал его.

— Думал, не увижу тебя. А тут разведчик ваш говорит: вернулся ты со своими вояками. Что с тобой стряслось-то?

— Ерунда! — Григорий отмахнулся. — Да правда же! Ушибся малость, заставили врачу показаться. Как видишь, ничего и нет. Ты-то как? Что семья?..

— Нормально, Гриша. — Он по-прежнему озабоченно разглядывал младшего брата. — Хвалил тебя майор ваш, я очень рад, Гриша.