Тайфун
Шрифт:
В каждом человеке живут страхи детства. Забытые, спрятанные наслоениями времени, они поразительно живучи и, едва наступает их минута, вскипают, словно черный гейзер над сонным зеркалом родникового озерца. Дагаеву вдруг показалось, будто он, маленький, проснулся среди ночи в просторной комнате, не узнавая ее, потому что на месте окна — глухая стена, у которой затаилось что-то черное и угловатое, а там, где на стене висел старый ковер с именной дедовской шашкой, светится мутный огромный глаз и колышется черная длинная тень в углу, — может быть, тот, кто неслышно прокрался в спящую квартиру, все сдвинул, переставил по-своему, даже стены, и теперь затаился, ждет, но чего он ждет, жуткий, безмолвный гость? Хочется крикнуть — позвать большого всемогущего отца,
Но где оно, то плечо? И где они, обжитые стены, — пусть бы сдвинутые, изломанные лабиринтом, пусть даже не стены, а неуютные промороженные скалы или деревья — только бы за что-нибудь зацепиться глазом! Ничего, кроме летящего снега вокруг, текучего снега под ногами да свиста пурги. И для тех четверых, что молча стоят за спиной, пряча лица от ветра, главная надежда — ты, Дагаев. Давным-давно нет на свете мальчика Гриши Дагаева, пугавшегося ночных видений, есть командир взвода разведки лейтенант Дагаев, а командир не знает сомнений и страха — так считает солдат. Правильно считает. Иначе бы зачем тебя поставили командовать?
Надо менять маршрут. Но куда повернуть?.. Он раскрыл планшет, осветил его ручным фонариком, пытаясь хотя бы приблизительно найти точку, где они находились. Разведчики плотно обступили командира, заслоняя от ветра. Желтоватое пятно долины, окруженное зеленым разливом горной тайги, походило на подслеповатый глаз, сощуренный в дьявольской усмешке.
— Хорошо куропаткам, они в снегу спать могут, — проворчал Воронов. — Мы еще пожалеем, что не попали в руки «противника».
Дагаева обожгло. Но не дал себе сорваться — это было бы признанием собственной беспомощности.
Майор Филин не раз выговаривал Дагаеву за непоследовательность: «Командир должен уметь управлять собственным настроением, у вас же часто наоборот получается. Похвали вас — вы тотчас розовые очки нацепляете и готовы благодарить своих солдат за то, что они вовремя на физзарядку выходят. Побрани — еще хуже: вы тотчас розовые очки на черные меняете и уже не хотите различать, что такое хорошо и что такое плохо, задергаете себя и других».
Дагаев напряг память, мысленно восстанавливая путь, которым шли после той остановки, где поджидали погоню. Они идут почти навстречу урагану, их шаг втрое короче нормального шага среднего лыжника — не в этом ли все дело? В первый раз пересекли долину броском, теперь, считай, пересекают ползком, а командир-то не удосужился рассчитать более или менее точную поправку во времени. Нечего сказать, хорош начальник, который под настроение перестает верить даже компасу! Не на девяносто же градусов отклоняют стрелку магнитные бури! Этак и до паники недалеко.
Дагаев молча повернулся, пошел впереди, выдерживая взятое направление. Он не сделал и десятка шагов, когда лыжи, словно живые, внезапно рванулись вперед, и, остановленный толчком ветра в грудь, падая на спину, он почувствовал, что снег куда-то рушится под ним, рушится вокруг него и он летит вниз в шелестящем обвале, задохнувшись ледяным колючим пухом.
Слабый рывок шнура не остановил падения, но в следующий миг будто схватили за пояс жесткой и бесцеремонной рукой — так, что зашлось дыхание, — вырвали из обвала. Ветер отбросил снежную пыль, и в смутных сумерках висящий Дагаев увидел близко, почти у самых ног, черную, стремительно бегущую воду; она рвала, захлестывала, уносила белые куски обвала. Еще не успел испугаться, он сообразил, что висит над ручьем, размывшим ледяной панцирь, — над тем самым ручьем, который отчаялся было найти — не с того ли потерял осторожность?! Испуг пришел вместе с колючим холодом снега, набившегося
Оп висел, согнувшись, схваченный сзади за пояс, лыжные палки свободно болтались на ремешках, намотанных на кисти рук, концы палок чиркали черную воду, и она, казалось, вспучивается, стараясь достать человека.
Чья-то голова смутно мельтешила над обрывом: его крик, видно, поняли, тянуть перестали — шнур мог лопнуть. Ему удалось перевести петлю шнура к пряжке ремня — стало удобней, и у Дагаева хватило силы, чтобы выругать себя за неосмотрительность: «Горе-разведчик. Лазаешь по горам в связке, а шнур цепляешь сзади, будто ведешь за собой телка на веревочке!»
Чуть поутихло, и сверху донесся голос Денисова:
— Жи-и-вы, товарищ лейтенант?..
— И здоров, как видишь! — крикнул в ответ, стараясь казаться бодрым.
— Сей-ча-а… да-дим… двойной… выдержит… — Слова Денисова наполовину потерялись в новом порыве ветра, но Дагаев понял. «Сообразили, черти, молодцы — ничего объяснять не придется».
Одной лыжей Дагаев по-прежнему упирался в стену, другая висела свободно и норовила стащить с ноги валенок, который наполовину сполз от рывка. Дагаев до боли напрягал ступню, удерживая валенок, а тот все-таки потихоньку сползал. Начнут поднимать, и наверняка останешься босым. Выждав порыв ветра в лицо, качнул ступней — лыжа задралась. Он схватил ее свободной рукой, дрожа от усилий, вытащил ногу из валенка. Портянку унесло ветром — шут с нею, повисеть можно и в носках! Зато лыжу с валенком он теперь ни за что не выпустит, а одна теплая обувка на пару ног — уже кое-что! Разуть вторую ногу пока не рисковал. Сверху наконец спустили скрученный вдвое шнур. Тонкая змейка вилась на ветру, не даваясь в руки. Дагаев изловчился, подцепил ее концом лыжи, и скоро сдвоенный шнур мертвым узлом стянул его пояс.
Наверху терпеливо ждали, и когда Дагаев подергал шнур, крикнув: «Тащи!» — связанные валенки быстро заскользили вверх.
Зимний ветер кажется теплым, пока ты одет и обут по-сибирски, а тут ноги словно в ледяные тесные туфли всунули, к тому же Дагаев попеременно упирался ими в стенку обрыва: поясница болела от рывка при падении, он старался ослабить натяжение шнура, — и камень студил ноги злее ветра. Когда ему для страховки спустили освободившийся конец, он едва чувствовал подошвы и пальцы ног. Разведчики догадывались, каково их командиру, поднимали его осторожно и быстро.
— Благодарю за службу, — только и сказал, обуваясь наверху.
Воронов сунул ему в руки флакон, прокричал, загораживая от ветра:
— Побрызгайте в валенки, все пройдет без последствий.
— Что это?..
— Одеколон высшей крепости! Мой знакомый, йог-любитель, говорит: поскольку фортуна женского рода, брейтесь всегда и всюду, чтоб улыбалась почаще… Не расстаюсь…
Что-то проворчал над ухом Денисов, вроде: «Хоть тут от тебя польза…» Дагаев не обратил внимания. Он воспользовался советом Воронова и не пожалел. Бесчувственные ступни медленно охватывало приятным жаром. Разведчики стояли вокруг плотной группой, никто не говорил о происшествии. Теперь каждый знал, в какую сторону идти, но ручей и напомнил, сколь опасно блуждать среди вьюги. У Дагаева усиливалась боль в пояснице, саднило плечо и локоть — ударился о край обрыва при падении, все в нем еще дрожало от пережитого напряжения, но это цветочки в сравнении с ледяной купелью, от которой был так близко. Окажись шнур чуток свободней, растеряйся разведчики, он наверняка выкупался бы, да еще мог второго за собой утащить…
А идти все же придется берегом, конечно, со всей осторожностью, подсвечивая путь ручным фонариком. Иного выхода нет. Впрочем, бояться света теперь не стоит: кто их станет ловить в такую бурю!
— Дозвольте я первым, товарищ лейтенант? — попросил Нехай.
— Пойдем прежним порядком, у меня теперь опыт. — Дагаев усмехнулся, подавляя боль. — Держаться «на струне» — чтоб шнур внатяжку. И не зевать. Всем понятно?
— Чего ж, — буркнул Нехай, — тильки я пийду другим за вами: в мене рука покрепче.