Сандра
Шрифт:
Молодой человек был ослеплен, он позабыл все на свете. Ему казалось, что солнечный свет проникает в его затхлый мир с приходом этой особы — быть может, не самой молодой и не самой красивой. Он не замечал того, что она вдвое его старше, что ведет не совсем приличную жизнь. Лишь ее ласковый взгляд, ее чувственные, горячие ладони, которые он был готов целовать до изнеможения; ее сладострастные уста, украшенные родинкой кофейного цвета над верхней губой, — лишь это стало смыслом всей его жизни.
Детские мечты перевоплотились в испепеляющее наваждение. Возлюбленной Лаэрта могла стать только та, чей облик соответствовал бы его представлению об идеальной матери. Он выдумал его в детстве и, встретив похожую женщину теперь, потерял голову от смеси страсти с благоговением,
Остатки благоразумия заставляли юношу скрывать связь с проституткой от своих подопечных, от слуг, от соседей и знакомых, но так или иначе, а тайное все же всплывало наружу, возбуждая злословие. Единственным человеком, которому Лаэрт мог открыть свою страсть к Жанни, был его шофер Эмиль. Молодой слуга всегда понимающе кивал головой в ответ на просьбу своего смущенного господина отвезти его к публичному дому, а потом и вовсе не требовал никаких объяснений. На город опускались сумерки, а Лаэрт Мильгрей, едва скрывая волнительную спешку, укладывал в постели Милю и Ники, братски целовал их в лоб с пожеланием спокойной ночи, а сам словно вор, сгорая от нетерпения и страсти, незамеченным покидал дом под покровом темноты, садился в автомобиль, где его уже ожидал покорный, все понимающий водитель, и ехал на окраину Сальдаггара, в местный бордель. Обыкновенно Жанни стояла у входа; Лаэрт распахивал перед ней дверцу автомобиля, чтобы увезти на специально снятую для их встреч квартиру, где и начиналась иллюзия счастья…
Эмиля не нужно было просить, чтобы он держал ночную жизнь своего хозяина в секрете. Шофер, казалось, ни капельки не осуждал Мильгрея, за что получал щедрое вознаграждение. Общая тайна сблизила хозяина и слугу. Лаэрт полностью доверился порядочности Эмиля, и тому часто приходилось выслушивать восторженные, полубезумные речи об «удивительных» качествах гулящей девки из его уст. Мильгрей закрывал глаза на ее профессию, на ее прошлое и настоящее и ничего не требовал, кроме этих коротких, упоительных встреч.
Лаэрт с нетерпением дожидался ночи, чтобы снова окунуться в пучину сказочного забытья. Днем он, обыкновенно, не был ничем занят — лишь слонялся из комнаты в комнату, напряженно стиснув губы. Мильгрей все пил, пил и никак не мог насытиться благодатной влагой из того источника, каким была для него Жанни Лагерцин. Каждый раз он отправлялся на встречу с ней как на последнюю, и каждый раз ему было все мало. Если по каким-то причинам Лаэрт не мог вырваться из плена своих обязательств, то весь день и всю последующую ночь его било лихорадочным огнем. Жанни была для него не просто женщиной, с которой он коротал ночи; она стала его золотым тельцом, которому он бездумно поклонялся. Когда развратница брала с него плату, он слепо отдавал ей все деньги, имеющиеся при себе, отнюдь не считая это платой. Просто он не видел в Жанни развратницы — для него эта женщина была непорочна, потому что он ее любил…
А для Жанни Лаэрт представлялся очередным постоянным клиентом. Не более того. Сынок богатого папочки, этакий наследник капиталов, коему не на что больше тратить свои деньги. Опытная в любовных связях женщина замечала, что «мальчик» с каждым разом питает к ней все больший интерес, но даже не представляла, насколько. Жанни встречалась с тем, кто больше ей за это платил — таково было ее правило. И однажды, приехав к месту встречи, Лаэрт не обнаружил там своей возлюбленной: Жанни не ждала его как прежде. Испуганный и возбужденный, он бросился в двери заведения — напрасно Эмиль, понявший все, дружески его останавливал, предупреждая о позоре. Мильгрей словно помешался. Как в горячке он ворвался в бордель, где начал выкрикивать имя своей возлюбленной…
Что было дальше? Пересуды, грязные сплетни, взбудоражившие аристократические круги — был поруган сын самого Гурта Мильгрея!
Дальше было опустошающее разочарование. Жанни никогда не любила его, а лишь подыгрывала наивному влюбленному, делая его мечты явью. Стоило развратнице найти себе покровителя пощедрее, как она с легкостью оставила прежнего, не подумав о том, какую ему тем причиняет боль…
Долгое время Лаэрт не хотел
Но не успела жизнь войти в прежнюю колею, как вдруг господин Мильгрей, отличавшийся отменным здоровьем, почувствовал себя плохо. Это случилось так внезапно, что молодой человек растерялся, а еще более — испугался. Он, всегда здоровый и полный сил, просто стыдился признаться кому-либо в своем недомогании и долгое время молчал, пока не поведал все своему негласному другу — шоферу Эмилю. «Здесь нет ничего зазорного, — убедительно заверил слуга, — бывает, что болеют даже молодые».
Доктора разводили руками, не в силах установить причину странного недуга — богатый красавец с каждым днем чувствовал себя все хуже, силы убывали из него, словно песок в песочных часах, болезнь овладевала всем его организмом. Лаэрт угасал, но не показывал вида. Он держался из последних сил, пока бы совсем не упал — лишь бы никто не догадался о его состоянии. «Это мне наказание за распутство», — сказал как-то Мильгрей своему доверенному лицу — шоферу.
Потянулись дни мучений. Лаэрт смутно искал у кого-то поддержки, безмолвно взывал к чьей-то помощи, но все не решался, тайком пил бездейственные пилюли и страдал. Состояние молодого человека не могло остаться незамеченным. Несвойственная ему прежде бледность, помутневший взгляд, пересохшие губы и участившиеся отлучки в спальню с целью просто полежать — все это начало вызывать у любопытных сестер недоумение. После каждого приема пищи Лаэрт едва ли успевал незаметно добраться до своей постели, после чего, как подкошенный, падал на кровать, корчась от нечеловеческой боли. Потом он пытался вовсе отказаться от еды, но заботливый шофер чуть ли не силой заставлял своего хозяина есть, чтобы тот не потерял последние силы… Снова все повторялось…
В один из таких моментов Мильгрей, думая, что умирает, поручил своему доверенному лицу разыскать его мать. Он даже не знал, что скажет ей при встрече после того, как она бросила его во младенчестве, но ясно осознавал, что непременно должен ее увидеть.
И Беатрис пришла. Неуверенно, несмело, но все же пришла, и тогда для Лаэрта началось незабвенное время: он обрел наконец ту материнскую заботу, о которой так мечтал в детстве, и теперь даже благодарил свою болезнь. Его мать, которой он совсем не знал, была рядом; ему вдруг на какой-то короткий миг представилось, что он вернулся в детство… Тайком от всех раскаявшаяся мать и простивший ее сын уезжали из города на несколько дней в ту самую глухую лесную сторожку, где никто бы не мог им помешать говорить обо всем на свете… И снова Лаэрт был счастлив, как во времена былого забвения в объятьях Жанни Лагерцин, но только несколько иным счастьем. Теперь в его руке покоилась рука не вымышленного идеала, а настоящей матери, которую он без труда простил и принял, да и просто бы наверно не смог поступить иначе…
Между тем и это счастье оказалось обманом. Лаэрт осознал, что его мать также, как и Жанни, нуждается лишь в его деньгах. Что и говорить о чувствах обманутого сына! Он ведь поверил! Всем сердцем своим, всеми помыслами своими поверил ей, и вот, вновь натолкнулся на холодный расчет…
21
Выслушав рассказ Лаэрта, Сандра не могла сдержать слез. Она с такой остротой прочувствовала все, что пережил он, как будто оказалась на его месте… Ее душа настолько слилась с его душой, что его боль она воспринимала как свою собственную, а его беда была и ее бедой. Если Лаэрт нуждается в материнской ласке, Сандра готова стать ему матерью, не получая ничего взамен, а если он поманит ее за собой, то она пойдет за ним хоть на край света… От того ли, что у нее никого нет в этом городе? Может быть. А может, и нет. Сандра полюбила; любовь не нуждается в объяснении.