Чтение онлайн

— Разбужу, как милости вашей будет угодно.

Кейтель накинул на плечи хозяину золотой шлафрок, с отеческой улыбкой поклонился и вышел вон.

Рене поплотнее завернулся в шлафрок, забрался в постель, под полог, и по одной сбросил с ног мягкие тапки — столь задорно, что они далеко отлетели. Выкопал из-под подушки длинный ажурный шарф и сундучок с нитками и спицами, разложил — шарф размотался до пола — и принялся вязать. Он считал петли, поминутно взглядывая на дверь.

— Откройте рот, сиятельство, и скажите «а», — доктор Климт, лохматый со сна, в полосатом халате, влетел в спальню, усы его сердито топорщились, как зубная щётка.

Рене отложил вязание, покорно открыл рот, Климт потрогал острые кошачьи

клычки.

— Ничего не отклеилось, всё держится, вы паникёр, сиятельство.

— Да я просто заскучал по тебе, братец лис…

Рене кокетливо склонил голову к плечу.

— Я так и понял, — проворчал Климт, — да только не по мне вы заскучали. Вот, держите своё снотворное.

Он вынул из кармана сине-золотую, в звёздах и в лунах, табакерку и положил на подушку. Рене тут же взял её, раскрыл, держа на кончиках пальцев, как бокал вина, и дважды вдохнул табак. Глаза его сделались туманны и влажны.

— Вышел месяц из тумана, — прочитал Рене севшим голосом детскую считалку, глядя на синюю, звёздную табакерку, инкрустированную впридачу всеми фазами луны, — вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить… Так говорил юнгер-дюк Карл Эрнест, прежде чем хлестнуть кого-нибудь кнутом по ногам. — Рене приглашающе провёл ладонью по простыне рядом с собой. — Садись же ко мне, братец лис.

Климт присел, на самый краешек, далеко от хозяина.

— Вы чересчур увлекаетесь опием, сиятельство! — сказал он сердито. — Как бы не пришлось и от этого яда спасать вас потом. Как тогда мы с вами лечились, в тридцать четвёртом — почитай, добрый месяц. С седьмых небес пришлось вас тогда снимать.

— С седьмых небес, — эхом повторил Рене. — Ты тогда, как Орфей Эвридику, за руку вывел меня — обратно жить, — Рене поднял рукав, и подушечками пальцев провёл по тёмным, глубоким шрамам вдоль вен. — Ты спас меня, заново завязал оборванную нить моей жизни. А скажи, что чувствуешь, вот так уведя человека за руку с того света? Кто я для тебя теперь?

— Как дурное непутёвое дитя, — в усы усмехнулся Климт, — хоть вы меня и старше.

— Вот и у меня так… — Рене сощурил глаза и заговорил мечтательным сомнамбулическим речитативом: — Тоже есть такое дитя, и на восемь лет меня старше. Помнится, в пятнадцатом году мне семнадцать, ему двадцать пять. Мой папенька экзаменовал курляндского безродного дурачка на место камер-юнкера, тот отвечал ему вместо французского языка на лоррене, провалился, конечно. А я, тогда уж год как камер-юнкер, любимец кронпринцессы, слушал их из-за шпалер и думал: «Хоть бы его оставили!» И, конечно же, нет. Он и не запомнил меня, Эрик Бюрен, а я после ещё год видел его в греховных снах. Потом он приехал на коронацию со своей курляндской сворой. Я снова встретил его — и всё, всё. Уже не отпустил из рук. Навеки мой. Я же вылепил Галатею из этой бездарной курляндской глины — посмотри, как он теперь ходит, как говорит. Я отдал ему своё место, первого галанта. Отошёл в сторону ради него, ведь где ему было со мною тягаться, и на моём поле… — Тут Рене самодовольно хохотнул: — Если бы я не уступил, он по сей день был бы ничем, смотрел бы за закупками и поставками. Я сделал его тем, кто он теперь есть. Я даже подарил ему имя, то, что он сейчас носит, напел с три короба в уши французскому маршалу. Я научил его галантным манерам, мушек он, увы, не читает, но зато трость наконец-то ставит правильно. Я научил его танцевать и различать столовые приборы. Он моё дитя, моё создание, моя лучшая креатура, моя Галатея. — Тут Рене сделал паузу и театрально вздохнул. — И Галатея меня не любит!

— Вы тоже, моё создание, меня не любите, — укоризненно и ехидно напомнил Климт. Он, кажется, приревновал. — И я вам, сиятельство, не дуэнья. Давайте-ка ваши сердечные секреты рассказывать кому-нибудь ещё.

— А кому? Кто станет слушать? — рассмеялся Рене. Он взял в руки своё вязание,

длинный ажурный шарф, и теперь терзал его, смертельно запутывая нитки. — Бедная Пенелопа, вяжет и вяжет, ждёт и ждёт своего Одиссея, даже нарожав дюжину детишек от Антиноя. Когда я начал вязать, то загадал: вот кончится шарф, и что-то да разрешится. Что-то да будет. Но проклятый шарф уже такой длинный, и лежит уже на полу. И совсем ничего не происходит. Ничегошеньки, братец лис. Но ведь петля за петлёй по чуть-чуть приближают же что-то, правда? Что же? А вот бог весть.

Загонная охота неслась по полю, разоряя посевы, распугивая пейзан. Герцог спустил гончих на прежде столь любимого им хищника. Но хищник тот сперва лизал герцогскую руку, а теперь решился её кусать… Стоило ли щадить такого?

Арестован был дворецкий кабинет-министра Базиль Кубанец, и показаний его оказалось достаточно, чтобы на самого министра наложен был поначалу домовой арест, а затем обвиняемый был препровожден и в Адмиралтейскую тюрьму. Держался он достойно, вернее, унижался перед судьями с умеренным усердием, при необходимости упадал на колени и поминал детей, обречённых остаться сиротами. Впрочем, и до сирот его детям было далеко. Следствие задыхалось, обвинения выдвигались ничтожные, достойные разве что батогов, конфискации и недолгой ссылки.

Базиль содержался в равелине как свидетель, в комфортной одиночной камере. Из страшного он сумел припомнить — только давние казанские, губернаторской бытности, дачи, да хищения из Конюшенного приказа, да утаённого в княжеском доме от службы ценного карлу Федота, да поношения на господина, прости господи, Остермана. Которого только ленивый не хаял… Всплыли мелкие подробности домашней жизни — двух своих сыновей от дворовых девок помещик Волынский не отпустил на волю, оставил рабами. Подобное считалось гнусностью, но не было преступлением — хозяин барин. Поднялось со дна и давнишнее убийство — прежде, ещё в Казани, купца, отказавшегося давать дачу, князь обвязал сырым мясом и спустил на него собак. Но и такое не каралось смертью — не первый же и не второй пункты.

А герцог непременно желал получить голову на блюде и с веточкой петрушки во рту.

В эту ночь обвиняемого Волынского планировали переводить из Адмиралтейской тюрьмы в Петропавловский равелин. Ещё днём брат Волли передал для Цандера от герцога-патрона — разрешение на присутствие при допросе Кубанца Базиля, собственноручно написанное начальником Тайной канцелярии господином Ушаковым.

Цандер собирался из манежа в равелин, набросил уже на плечи плащ с капюшоном, надёжно спасающий от весенней липкой грязи, когда в дверях его кабинета показалась мрачная, но нарядная фигура — доктор Бартоломеус Климт, личный хирург гофмаршала Лёвенвольда.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор сурово и сердито, словно надеялся на худшее.

— Вашими молитвами, — беспечно отвечал Цандер. — Благодарю за пилюльки, отхаркивалось после них великолепно.

— Мой граф просит вас пройти со мною, — проговорил доктор чуть смущённо, — к нему в дом, у него к вам срочнейшее дело.

— Пойдём, — легко согласился Цандер, — только ненадолго, у меня через час допрос в равелине. А вы что, ещё и порученец у своего патрона?

Они вышли, и Цандер запер свой импровизированный кабинет на ключ.

— Увы, — признался доктор, — я един в двух лицах, как древний Янус. Не у всех столь богатый штат порученцев, как у вашего герцога, кое-кому приходится просить об услуге и личного врача.

Они прошли по душистым недрам манежа и вынырнули на свежий весенний воздух.

Цандер спросил, веселясь:

— А правда, что ваш граф вдобавок к девицам держит в гареме этих… балеронов?.. Я правильно сказал?

— Брешут, — отрезал мрачный доктор. — То есть у нас живёт танцмейстер, но совсем для другого.