Чтение онлайн

— Мой начальник, боюсь, и мне выпишет кнута, за то, что не сумел исправить его сломанную игрушку, — тоже усмехаясь, сказал Ван Геделе. — Он желает, чтоб вы красиво встали на эшафоте, на радость месье Шетарди и его версальским корреспондентам.

— Я полагаю, твой папенька-инквизитор прислал тебя не лечить, а шпионить, — узник сощурил глаза. — Лечить меня ни к чему, я покойник. А что подумает об моей казни Бьен Амэ — да после Долгоруковых всё к чёрту, хуже их всяко не будет. По тому делу, как я помню, ещё и не все ноздри рваны… Ты ведь прислан выспросить, что за зверь такой —

Балтазар?

— Нет, — удивился Яков. — Я даже не слыхал сего имени. Прежде, конечно, читал о нём, се царь вавилонский, ему рука на стене писала «мене, текел», мол, посчитано твоё время и измерено.

— Мене, мене, текел, упарсин, — поправил насмешливо смертник, бывший министр. — Но речь не о библейском Балтазаре… — Он повернул голову к двери и произнёс в ту сторону, громко и отчётливо: — Мой Балтазар ведь не человек.

— А кто?

— Лошадь, — и смертник рассмеялся, морщась от боли.

Доктор вспомнил, что и Иван Долгорукой перед казнью от пыток повредился умом. И этот, бедняга, видать, тоже того… Всплыли в памяти и лёвенвольдовские письма про доброго старого Фалькендштедта, который ездил на новгородскую казнь с единственной целью.

— Если угодно, я навещу вас перед казнью, и вы поведаете мне про лошадь, — сказал доктор вполголоса. — Как помните, Фалькенштедт в Новгороде обречённых навещал…

— Я понял. Приходи, — перебил его пациент, видать, тоже вспомнил. — Прощай, спасибо.

Доктор встал, поклонился и направился к выходу. Дверь тотчас заклацала, отпираясь, и долго клацала, кто-то терзал замок неумелой рукой. Когда доктор вышел, возле камеры не было ни гвардейцев, ни Аксёля — они топтались в самом конце коридора. Зато доктора Ван Геделе поджидал душистый и весёленький папа нуар, господин Ушаков.

— Хитрююга, — пропел он весело, — и добряк ты, Геделе. За то и люблю.

И нежно потрепал доктора по щеке, щекоча ароматными длинными кружевами.

Полицейский дознаватель Ливен, обладатель ёмкого прозвища «Пять тузов», играл в карты с гвардейцами в дворцовой караулке. Игра экарте, прежде забава высшего двора, добралась и до простых людей, и Ливен, про себя веселясь, наблюдал за попытками служивых перенять придворный лицемерный спектакль, тончайшее переплетение блефа и риска. Увы, ребята не вывозили… Они матерились и выдавали себя, бездарные притворы. И Ливен читал их, как строки книг, попутно считывая и другие пароли. Ведь он пришел сюда ещё и шпионить.

В последний месяц, после ареста мятежного министра, в городе занялось подозрительное трепетание умов. И сквознячок веял именно из этих вот дворцовых караулок. Дознаватель Ливен, флегматичный, добряк, дружный со всеми, напросился к офицерам на полуночное экарте, чтоб приглядеться к мятежникам и потом уже сделать и собственные ставки. Он ещё не решил, за кого сам пожелает играть.

— Братцы, братцы, айда наверх! — в караулку влетел запыхавшийся поручик с ночного поста, весь как взведённый курок. — В тронном зале царица ходит, и не по полу, по-над…

— И? — Ливен первый поднял голову от карт. — Не спится матушке, гуляют.

— Матушка почивают, у спальни час как караул менялся, — глубоко дыша, пояснил поручик. —

То другая матушка, не наша, не та.

— Полундра, — почти прошептал Ливен матросское словечко, подкрутил ус и встал от стола, сложив карты в карман. — Что ж, стоит и взглянуть.

Ему не полагалось не то, чтоб глядеть, даже ходить дальше караулки. Но наглость, как говорится, второе счастье. Если человек уверенно встаёт, и идёт навстречу опасности первым, кто его остановит?

Возле входа в тронный зал толпились уже юнкеры ночной смены, два офицерика и даже одна бессонная карлица.

«Разнесут, — мрачно подумал Ливен, — поутру по всей столице, как оспу».

Он не пошёл к двери парадной, отыскал глазами дверку для слуг, и скользнул туда, чтобы сразу и за шпалеру.

Позади гобеленового полотна было душно и осязаемо пыльно. Сквознячок гулял по ногам. Ливен пробрался по шпионскому пути, совсем не задевая тяжёлых полотнищ, в полной тьме — из зала едва светило, тонкие лучики тянулись из отверстий, проверченных в гобелене для любопытных шпионских глаз. Ливен встал на цыпочки и прильнул к одному такому глазку.

Он увидел зал, почти без света, с одной масляной лампой у стены, где портреты. От лампы ложился на полотна дрожащий ореол, оживляя восковые надменные лики. Под самым большим портретом, матушки-царицы в полный рост, и колыхалась в воздухе тёмная фигура, и в самом деле, по-над полом. Точно такая же матушка-царица, как на портрете, в точно таком платье, и в такой же мантии, и с такой короной. И с лицом незамысловатого письма, манеры Луи Каравака. Привиденье…

Ливен испугался бы привидения, если бы только третьего дня он не видел подобное же диво, точно так же вышедшее в доме графа Лёвенвольда из портрета покойного посла Карла Густава. То привидение вот так же поколыхалось над полом, да и истаяло. Повисело немного в воздухе — и увы. И граф Рене так рыдал…

«Модеста, — подумал Ливен, — мать её, Балк. Она ведь где-то тут, поблизости. Не здесь ли, за шпалерой?»

Он повертел головой, отыскивая глазами авторшу чудесного призрака, но за шпалерой царила полная, бархатная темнота. И только нежными пачулями веяло в воздухе, сквозь пыль и клоповый дух. Ливен пошёл на запах, как гончая. Он краем глаза следил, что делается в зале, сквозь крошечные окошки, проверченные шпионами в гобеленовом полотне. Как топчутся на пороге пажи, как реет над полом призрак, и пляшет в лампе огонёк свечи. Ливен двигался бесшумно, крадучись, и вдруг влетел в бархатной темноте — в настоящий бархат, в кружево, и кудри.

— Модеста?

— О, Анри! — выдохнула она бесшумно, рыбой биясь в его ладонях. — Тише, тише, не замай…

— Кто привёл тебя?

— Мон филь… Тише, тише.

Дочка, значит. Дура — заказчица спектакля. Едва от зарева народ отошёл — теперь новые слухи наготове. Дуры, дуры, мало вам. Ливен отодвинул от себя ведьму.

— Убирай это, — прошипел.

— Сейчас — она сама. Тише, тише…

Пахло от неё вином и духами, и на тонком запястье звякнул амулет — Ливен нечаянно задел его. Он вздрогнул, побоявшись выдать себя, и тут же в зале послышался шум, и голоса, и тяжёлый шаг.