Чтение онлайн

— Вы станете меня резать? — из кресел спросила Оса.

Голос её еле бился, как муха меж зимних рам.

— Отвернись и не гляди, — посоветовал Лёвенвольд, — гляди в сторону. Если хочешь жить, вполне можно вытерпеть. Вот потом, когда противоядие войдёт в кровь, тогда и будут тебе семь кругов ада. Впрочем, может, и нет, с каждым годом они выходят у меня всё легче и легче. А дети всё переносят легче. Ну же, Яси, чего ты стоишь? Начинай.

Внутривенные уколы — дело противное, кровавое и муторное. Одно дело пускать кровь, и совсем другое — в разрезанную вену вложить стилет и ввести лекарство.

Тем более ребёнку. Но Яков Ван Геделе умел. У него была подобная практика в Варшаве, и доктор вспомнил со злой иронией, как в письмах он когда-то наивно хвастал патрону о своих успехах.

Яков объяснил Аделине, что следует делать (на Лёвенвольда надежды не было), велел ей быть рядом, с бинтом наготове — быстро перетянуть рану. Взял белую Осину руку, поднял рукав.

— Не гляди!

И сделал надрез.

Лёвенвольд всё это время стоял, отвернувшись к окну. В стрельчатом проёме видно было, как садовник на улице перепелёнывает топиары, и обер-гофмаршала это зрелище, кажется, занимало чрезвычайно. Чёрный садовник обтанцовывал белые мумии и обнимал их, протягивая верёвки и завязывая узлы.

— Больно! — пискнула Оса. — Больно, больно, больно!

— Потерпи, — мягко попросила её Аделина.

Лёвенвольд оторвался от топиаров, подошёл к креслу, с другой стороны от доктора, присел на корточки, расстегнул вкусно цокнувший замочком браслет, и поднял рукав.

— Смотри, противный ребёнок. Эти чёрные шрамы — от такого же стилета, как у тебя.

— Их четыре, — посчитала Оса, заглядевшись, забыв о собственной боли. — А есть ещё?

— Есть и ещё. Жизнь долгая, кляйне медхен. Не гляди на раны, гляди в сторону. Так меньше болит.

Лёвенвольд выпрямился, опять защёлкнул браслет на манжете и балетной пружинящей поступью вышел из кабинета вон, цокая каблуками. Оса смотрела на него, не сводила глаз, пока дверь за ним не закрылась. Какой занимательный господин, хорошенький, злой и несчастный. Как говорил в Варшаве зануда-ксёндз — мы многое узнали сегодня и многое поняли…

Доктор Ван Геделе отнял от раны стилет и быстро перетянул разрез бинтами. Всё было кончено. Или же только начиналось? Стоило спросить у Лёвенвольда, что за противоядие этот митридат, отчего он — семь кругов ада.

Аделина осталась сидеть возле Осы, держа её руку в своих. От введённого противоядия девочка так и задышала жаром. Щёки её зарозовели, на лбу проступила испарина. Что-то ждало её теперь?

Доктор вышел из кабинета в приёмную. Окасек сидел за столом и рисовал. Ван Геделе взглянул из-за его плеча — ба, геральдическое дерево. И столь развесистое!..

— Где хозяин? — спросил доктор.

Окасек махнул рукой в сторону пылающих закатным золотом анфилад.

— Там.

Там — среди гобеленов, зеркал, мраморных дев, бессильно тянущих к нему руки. В своём золочёном царстве, под расписными, резными, лепнинными сводами, в водорослях изумрудных портьер, бледная мурена в тёмной воде. В самом конце коридора, как на дне колодца.

— Мне нужно знать, ваше сиятельство, как мне быть дальше…

Доктор подошёл к нему, встал позади. Лёвенвольд стоял, как сперва показалось, под собственным портретом, и смотрелся в него, как в зеркало.

— Будет жар, день или два, потом слабость,

потом всё, — бросил он небрежно, через плечо. — Впрочем, я завтра пришлю к тебе Климта. Он посмотрит девчонку и скажет, что делать. Мой доппельгангер, второй Рьен. Он всё знает про мои митридаты.

— Спасибо, ваше сиятельство.

— Да не за что. Я отчасти сам виноват перед тобой, Яси, что так плохо следил за своими клевретами. Но отчего ты сразу не сказал мне, что Оса твоя — не та девочка? Что та, настоящая, давно умерла? Ты развёл эту глупейшую интригу, и нашлись желающие убрать с доски новую, неожиданную фигуру. А фигура-то оказалась не та, вовсе не та.

— Как вы поняли?

— Да просто увидел. У той, настоящей, девочки — были синие глаза, как сапфиры. Как у её венценосной матушки.

Говоря, Лёвенвольд не сводил глаз с портрета. Юноша на портрете написан был в полный рост, в лучших традициях Каравака — яйцо с глазами. Тонкий, белый, матово-нежный, с трагическими арками бровей и капризным остзейским прикусом. Горностаевая мантия спадала у юноши с плеча, и для непонятливых подписано было внизу — «Пётр Вторый».

— Очередная мистификация, — усмехнулся Лёвенвольд. — Вот что ты помнишь, Яси, про господ Тофана?

— Составляют яды, — промямлил доктор, припоминая, — Ну, не могут яды свои продать, только обменять или подарить. Иначе фортуна изменит…

— А ещё? Не знаешь? У господ Тофана не бывает детей. Если только они не завели их прежде, чем связаться с алхимией, как одна везучая неаполитанка. Мой старший брат умер, не оставив потомства, и меня, похоже, ожидает та же участь.

— А как же…

Балерины в его гареме, певицы в его театре? Шестеро детишек княгини Лопухиной? Девочка Кетхен? И этот мальчик на портрете, покойный царь Петруша — сколько слухов было, что кронпринцесса София-Шарлотта прижила его именно от аманта, от своего гофмаршала, младшего Лёвенвольда…

— Смешная у меня страшная тайна, да, Яси? — Лёвенвольд повернулся к доктору на каблуках и невесело рассмеялся. — Нет, я не знаю, от кого беременеют девки в моём театре, и выписываю им пенсию, просто чтобы не померли с голоду. И царица родила не от графа Лёвольды, а от кого-то из своих тогдашних, от Бюрена или от Корфа. И княгиня Лопухина каждый год приносит приплод — от мужа или от Ботта-Адорно… Я не знаю, не знаю!.. И твоя Лючия рожала от кого-то из своих театральных, не от меня. И даже этот мальчик на портрете…

Доктор недоверчиво оглядел сперва портрет Петруши, затем портреты соседние. На них были родители юного императора, кронпринц Алексей и кронпринцесса Шарлотта. Сухие, лупоглазые, носатые. И чуть подалее — Петрушина сестрица Наталья, тоже невзрачная и лупатая.

— Петичка был красивый, — вздохнул Лёвенвольд. — Он всё высматривал наше сходство, он так ненавидел меня и под горячую руку однажды едва меня не повесил. Порода… Но — не моя, не моя… ma non con te. Он уверовал в мистификацию, а Каравак, криворукая гадина, как назло, всех красивых рисует похожими. Нет, Петичка был саламандра, огонь, как настоящий дед его, а я — всего лишь холодная змея, бессильная виверна. Не та кровь. А малыш прожил жизнь, искренне полагая себя моим бастардом — бедный, несчастливый, злой мальчик.