Чтение онлайн

— Значит, и Оса…

— Ага. Теперь ты будешь ненавидеть меня чуть меньше, ведь правда, Яси? Она не моя. Моих попросту нет. А теперь увози её домой и вели кучеру править осторожно, чтобы её не стошнило. А завтра я пришлю к тебе Климта. Моего второго Рьен. Прощай.

Лёвенвольд поднял руку — звякнул браслет — и бережно погладил по щеке красавчика Петрушу на портрете, своего небывалого, несчастливого, злого сынишку.

Ma non con te…

Ван Геделе повернулся и пошёл прочь, чувствуя, как он шаг за шагом поднимается из тёмных вод, из оплетённых водорослями глубин, из подводного царства — на волю.

Оса

не была его дочерью.

Яков Ван Геделе женился на Лючии, когда Оса уже родилась. Он, лекарь в придворном театре, сам принял роды у певицы, театральной примы. Прима была любимицей у хозяина театра, «моё божественное меццо». Никто и не сомневался, от кого у неё ребёнок.

Яков влюбился в неё тогда — с разбегу — и в пропасть. Женился, не раздумывая, «потом приручу». А капризная певица всё не шла ему в руки. И в Варшаву уехали, и столько лет прошло, а Лючия всё страдала о своём графе. Пела о нём баллады, рисовала его в альбомах. А граф позабыл о ней, даже в письмах не спрашивал о Лючии ни слова. А потом она умерла. Так и не приручившись…

Оса не была его дочерью. Но Яков вырастил её, иногда сам менял ей пелёнки, укачивал на руках, когда резались первые зубы. У второй их девочки, Кетхен, были наёмные няньки и мамки, тряслись над нею, ведь на Кетхен, тайную царицыну дочку, приходило хорошее содержание. А Оса никому не была нужна, только Якову.

Она была слабая, хилая, родилась прежде срока и потом переболела всеми возможными младенческими хворями. Яков даже отмечал в медицинском справочнике эти детские болячки, что у них было, а что только будет. Осина мать играла в карты у Потоцких, а Яков сидел возле детской кроватки, изгнав пьяницу-няньку, и пел дочке про то, как месяц плывёт на лодочке.

Только и остались они друг у друга, Яков и Оса. А родные ли, нет — да неважно.

Возок подпрыгивал на ухабах, и Оса дремала у Аделины за пазухой, горячая, розовая, от губ её пар так и отлетал на морозе. Ничего, завтра, бог даст, всё пройдёт, так Лёвенвольд сказал. Рьен… Доктор пожалел его, графа Рене, сколько же напрасной ненависти ему досталось, и сам он, Яков, так долго его ненавидел — и ни за что.

— Дуся Крысина сегодня уезжает, — вдруг сказала шепотом Аделина.

— И вы с нею? — вдруг испугался доктор.

— Вовсе нет. Мой начальник дал мне записку к банкиру Липману. Теперь у нас с вами точно будет брачный договор.

Доктор обратил внимание, что Аделина называет Рене Лёвенвольда всегда «мой начальник», и никогда по имени, чтобы он, Ван Геделе, не ревновал. Или ей просто не нравится это длинное остзейско-шотландское имя, не хочется утомлять язык.

Сани подкатились к дому Ван Геделе. Яков взял дочку на руки. Оса обняла его, прошептала:

— Папи…

— Что, маленькая? — доктор с девочкой на руках выбрался из возка.

Совсем стемнело, звезда Венера, чёрный вечерний Веспер, мерцала в разорванных тучах.

— Это правда, что если не смотришь на рану, она меньше болит?

— Наверное, правда. Только мы всё глядим и глядим в наши раны и не можем отвести глаз.

Ночь над землёй. Чёрный Веспер, звезда любовников и люцеферитов, давно растаял во млечном дыму каминных труб. От света масляных фонарей снег в центре города розов, словно залит сукровицей.

Обер-гофмаршал Рене

Лёвенвольд вернулся в свой дом из будуара прекрасной Нати. Просто прошёл через заснеженный сад, пока его запряжённая шестёркой коней пустая карета выписывала затейливые вензеля на узкой набережной. Ведь так быстрее — просто перейти в соседний дом через калитку.

Щека у Рене ещё горела от жестокой пощёчины.

«Неблагодарный! Я ведь сделала это ради тебя, Рене! — восклицала разгневанная красавица. — Ты ещё будешь умолять! Всё кончено между нами, раз и навсегда!»

Таких сцен у них уже за этот год было три, а год только начался. Наутро Нати протрезвеет, одумается и примется умолять сама. И он сможет в который раз ответить на её стенания словами старой жестокой баллады, авторства битого кнутом пажа Столетова:

Слишком хорошо, чтоб отказаться, Слишком страшно, чтобы взять. Нечего терять, Нечего терять…

Когда-то кудрявый нежный Столетов исполнял эту песенку для кавалера де Монэ, аккомпанируя себе на клавикордах. А теперь лысый растолстевший пиита подвизается под боком у столь же толстой цесаревны Лисавет. Если ещё от пьянства не помер. А где кавалер де Монэ — и вспоминать не стоит.

Рене сбросил шубу на руки лакею и поднялся по лестнице в покои. Стол в обеденном зале сервирован был фарфоровыми морковками и рыбами, глазированными обманками работы итальянца Палисси, каждая тарелка ценою в небольшой крестьянский хутор. Гофмаршал никогда не ужинал дома, боялся за знаменитую свою тонкую талию. Рене кончиками пальцев погладил по хребту особенно изящно изогнутую рыбку, белую в изумрудной перепутанной осоке. Рыбка-обманка, ложная добыча среди переплетённых трав, намертво приклеенная глазурью ко дну тарелки…

Кейтель ждал его, как всегда по вечерам, вернее, уже в ночи, перед зеркалом. Дворецкий снял с хозяина палево-золотой парик, переменил расшитые золотые туфли на мягкие, домашние. Расчесал волнистые волосы с красивыми, словно бы нарочно нарисованными, серебряными прядями, и Рене тут же привычным жестом заправил волосы за уши.

На невысоких колоннах по обеим сторонам зеркала красовались два золотых пупхена, вычурные, нелепые, всем своим видом попирающие тонкий стиль лёвенвольдовской спальни. То были, конечно, не ангелы равновесия и не ангелы благовещения. Всего-то навсего те самые пупхены де Монэ, когда-то подаренные кавалеру сердечным другом Артемием Волынским. Взятые из дома казнённого кавалера на память матушкой Екатериной. И отданные ею потом капризному любимцу Рене Лёвенвольду, просто потому, что мальчику очень хотелось такую игрушку.

— Доктор мой спит?

Рене стёр с лица краску, кожа у него была вымороченная от грима, как у старых актёров. И тёмные без золотой туши ресницы и брови на пепельном лице казались трагическими.

— Почивает, — согласился Кейтель. Он медленно и бережно выпутывал господина из многослойного придворного кокона, словно чистил луковицу — кафтан, жилет, галстук, манжеты, тонкая, почти прозрачная испанская рубашка.

— Разбуди, а? — попросил Рене совсем по-детски, капризно. — Скажи, что зубы отклеились.