Чтение онлайн

Лёвенвольд поднял голову от писем, сдвинул очки на самый кончик носа, так, что тот порозовел.

— Так можно было? — в голосе его переплелись восхищение и ирония. — Но Липман лучше, да. Я напишу ему про тебя записку, чтобы он точно не отказал. Змея, змея Аделина Ксавье! Лисица! Ненавижу!..

Оса набросила на плечи мальчишечий тулупчик. Карлу Эрнесту дядька словно из ниоткуда подал подбитый мехом плащ, и втроём они сошли на крыльцо.

Персоны рассаживались по саням, да что там, почти уж расселись. Дымили дорожные печки, насморочно всхрапывали кони. Двор так и кишел лакеями, скороходами да и пресловутыми карлами. В самых

первых санках надрывался оркестр, дудел и бренчал на морозе, приплясывая от усердия — как будто без этих танцев музыка замёрзла бы у них в волторнах и флейтах. Но Оса во все глаза уставилась на санки вторые, главные, царские. Царица в них была. Оса слышала, что царица болеет и выезжает редко, но сегодня она в своих царских санях — сидела.

Увы, придворный портретист Каравак совсем не владел художничьей магией превращать на портретах мордатых и угрюмых моделей в этаких симпатяг, пикантных и с изюминкой. Красивые модели у него выходили как яйца с глазами, а некрасивые — как есть. И царица на виденных Осой портретах была квадратна и носата. Оса сразу её узнала по тем портретам — длинный нос, брюзгливая скобка рта, подбородки друг на друге. Ну, и шапочка на ней была, с золотыми зубчиками, намёк на корону. В санках с царицей сидели глазастая дама и юноша, оба похожие лицом на принца Карла Эрнеста, словно скроенные с ним по одному лекалу. Оса даже вспомнила невольно козлят в кунсткамере пана Потоцкого, заспиртованных по мере взросления, сперва новорожденный козлёнок, потом трёхмесячный и, наконец, подрощенный козёл, так же и принцесса и принцы Бирон, словно иллюстрировали собою некую эволюцию.

А на запятках царских саней стоял такой господин — вот кого стоило бы рисовать и рисовать в альбоме. Смуглый, светло-черноглазый (так бывает, когда радужка словно дымным огнём подсвечена изнутри), в белой шубе из северного волка и в белой шляпе. Господин был демонски хорош. Очень похожий люцифер красовался когда-то в варшавском костёле, и ксёндз во злобе и в ревности велел вынести его из церкви на задний двор, уж больно красив. Оса в своё окно глядела на того выставленного в изгнание на двор люцифера, чёрного, искусительного, занесённого снегом — пышный снег на крылах его был совсем как эта белая шуба.

— Папи, — с удовольствием кивнул на красавца принц и прибавил: — Оска, рот закрой. Ворона влетит.

Принца явно позабавила Осина очарованность.

— Ваше высочество, попрошу в карету, — напомнил дядька.

— А тебе, Оска, в первые санки, к карлам, — махнул ручкой принц. — Вон они, в ногах у трубачей. Друва, усади её! — повелел он дядьке. Но Оса пригляделась к первым санкам и не пожелала туда идти. Царицыны карлы, старые, хищные, со злыми ореховыми личиками, толкались, щекотались и щипали друг друга, и Оса живо представила, что к концу поездки они её насмерть защипают.

— Не хочу я к карлам! Я обратно пойду…

— А может, к нам пойдёшь, малявочка? — кажется, Оса правильно перевела в своей голове это немецкое kleines Madchen.

Пока она смотрела во все глаза на красавца-папи, к ним сбежали по ступеням две дамы, нарядные, в мехах, одна дама золотая, а другая так же, сплошь, серебряная. Эта серебряная и спросила вдруг у Осы, приобняв из-за спины душистыми лисьими рукавами.

— Сядешь с нами, крошечка? А его высочество мы отпустим, к папеньке и мами.

И как поняла она сразу, что Оса девочка, не мальчик? Она говорила, смеясь, тёплая, щекочущая,

пахнущая пачулями, и серебро летело с её волос на простенький Осин тулупчик. А вторая дама, золотая, вот забавно, глядела, прищурясь, на красавца-папи на запятках царской кареты, глядела с глупым лицом, совсем как Оса только что.

— О, ступай с Нати, Оска! — обрадовался принц. — С нею ещё лучше!

И сбежал, ведь маменька принцесса уже делала ему из санок призывные знаки. Оса увидела, как он забирается в сани и усаживается одновременно на колени, на ручки — и к матери, и к царице, как котёнок, растекаясь одновременно по их коленям.

— И я тебя возьму на ручки, в шубу, — пообещала серебряная Нати. — Пойдём же, малышка.

Оса подала ей руку и позволила себя вести.

Они вошли в разношёрстную толпу, как купальщики в воду, и дальше было как в сказке, как во сне, и не понять, в хорошем или в злом.

Их санки оказались четвёртые в поезде, меховые, горячие от печек, в золочёных изгибах резных украшений. Нати взяла Осу на руки, завернула в полы серебряной лисьей шубы. Как ледяная дева — сворованного на катке мальчишку, была такая сказка. Напротив сидели два кавалера, тоже с претензией на люциферов стиль, черноволосые, набеленные, но для демонской красоты чересчур пухлявые. От кавалеров веяло табаком и водкой, они переглядывались, пересмеивались и шептались по-русски, так быстро, что Оса не понимала, только слышала глухо щёлкающие попугайские согласные.

Оркестр заиграл бравурнее, возницы одновременно разбойничье свистнули, и поезд тронулся, постепенно набирая скорость. Оса пригрелась за пазухой у Нати, в мягком душистом домике, сперва она знала, где они едут, а потом и думать забыла. Поезд летел, как выпущенная стрела, по гладким наезженным колеям, со свистом, под музыку, в облаке дыма и снега. Дрожали в воздухе снежинки и пудра, смеялись катальщики, перекрикивались скороходы. Оса запрокинула голову — в небе мелькали стеклянные зимние ветви, прозрачно играющие, в шапочках снега, и парили вороны, серебряные на синем. На внезапном крутом повороте Нати прижала Осу к себе покрепче, обняв, и Оса увидела перед самым носом её руку в перчатке, и на мизинце поверх перчатки надет был перстень с розовым камнем. У маменьки прежде тоже такой был перстень, на свету менявший окраску, и Натин перстень переливался на солнце из алой крови в сирень.

Поезд летел мимо реки, видно стало, как на льду играет ледяной же дворец, собирая в себя всё неяркое зимнее солнце. Слон лежал повален, а ледяной дом и врата ещё стояли, словно смеясь.

— Ещё не развалился, холера ясна! — переглянулись, хохоча, недолюциферовы кавалеры.

Оса невольно поправила их произношение:

— Холера ясна, панове!

Те уж совсем развеселились, потянулись из санок, как птенцы из гнезда, и стали звать на два голоса:

— Тёма, Тёма!..

А золотая девушка всё глядела, вперёд и вдаль, на мелькающую вдали белую шубу. В снежном тумане — из-под копыт, из-под полозьев, было и не видать его, а она глядела.

Подскакал на буланом коне Тёма, тот самый Волынский-князь, которому расписывали они с Аделиной плафоны. Густобровый, с инеем на бровях, тоже весёлый и пьяный.

— А не треснула дура твоя! — поздравили его из саней кавалеры.

— Вы первые треснете, греховодники, — предрёк с коня Тёма, отхлёбывая из маленькой фляги.