Чтение онлайн

– Одну минуточку, - резко перебил его Грызлов.
– Власть предержащие умеют зрить в корень... Они потребуют данные и о моих заработках... Не только моих, конечно, но и всех наших... И наверняка кто-нибудь резюмирует: <Кричат, оттого что их заработки резко упали из-за конкуренции тех, кого поет молодежь...> Не надо трогать гонорары, - заключил он, - это палка о двух концах... Главное, на что надо жать: мы теряем самый дух нашей песни, ее лад и традицию!

Шебцов махнул рукой:

– Ерунда! Мы не затрагиваем суть: до тех пор, пока разрешают декламировать песни о русском поле на плохом русском языке, мы с мертвой точки не сдвинемся...

Тихомиров заколыхался - это он так

смеется:

– Любопытно, кто напечатает твой пассаж? Если бы мне удалось открыть свой журнал - одно дело, но ты же понимаешь, что в ближайшем будущем на это рассчитывать не приходится... Одна надежда на нашего молодого друга, он обернулся ко мне.
– Можете как-то помочь делу, Женя?

Я знал, что именно благодаря Тихомирову меня не вытолкали из общественной жизни, а перевели в редакцию - переждать трудные времена. Я понимал, что это было сложно сделать при той рубке, которая началась; тем не менее обещать что-либо определенное я не мог, поскольку несколько дней назад в отделе обсуждался этот же вопрос и Нарышкина выложила на стол статистические таблицы:

– О том, что начался заговор против нашей песни, кричат дрянные музыканты, которых оттеснили именно русские ансамбли, не только Пугачева и Битлы - те же Надя Бабкина и Дмитрий Покровский... Эти художники не только спасают традиции, которые мы дружно разбазариваем, но и лепят психологию нового человека - раскованного, без комплексов, легко выходящего на сцену, чтоб войти в хоровод. У нас люди до сих пор смущаются поддержать певца: тот просит-просит, прямо умоляет, мол, спойте вместе со мною, похлопайте в такт, а зал сидит как забинтованный... Комплексы! А посмотрите, как американцы своим <деревенским музыкантам> подпевают! Вот, ознакомьтесь, как новые коллективы русской классики, - она ткнула пальцем в таблицы, ударили по заработкам бездарных сочинителей а-ля рюс, - все станет ясно!

Я не стал передавать слова Нарышкиной, поскольку Шебцов может не выдержать, у него порою сердце останавливается, надо щадить человека; я нашел слова, которые устроили всех: <Если бы редакция получила письма ветеранов, направленные против музыкальных программ телевидения и радио, подборку, думаю, можно напечатать>.

Тихомиров сразу же меня поддержал, пообещал организовать письма не только из России, но и из Таджикистана, Грузии и Литвы: <Надо соблюсти декорум, главное перекрыть кислород паршивым западникам, с республиками вопрос решим, в конце концов, у них есть национальное вещание, пусть себе играют на бандурах>.

Публикацию подборки писем читателей я пробил; хотя пришлось дать три письма и в поддержку рок-музыки, причем выступили не какие-то юнцы, а делегат съезда комсомола, космонавт и профессор-биолог... Зато в поддержку хорового пения высказались ветеран, студент и учитель.

После этого два раза мы встречались с Тихомировым с глазу на глаз, планируя кампанию газеты против нетрудовых доходов. Мы понимали друг друга с полуслова, а порою и просто обмениваясь взглядами...

Сегодня он неожиданно позвонил на работу: <Подъезжайте на десять минут в кафе-мороженое на улицу Горького>.

Встретившись, я понял, что он очень торопится; говорил поэтому рублено, хотя, как всегда, корректно:

– Я уже осведомлен о том, что вы начинаете персональное дело Варравина. Исполать вам. Но совершенно необходимо срочно организовать выступление газеты по делу Горенкова. Статья должна быть взвешенной: <Ни один хозяйственник не гарантирован от ошибок и злоупотреблений. Горенков не был злостным расхитителем, просто он не подготовлен к такому уровню, на который его выдвинул Каримов или же те, кто поддерживает Каримова. Если кто и виноват, то именно Каримов, не проявивший максимума внимания

к растущему работнику. Надо выдвинуть предложение о немедленном пересмотре дела Горенкова>... Да, да, именно так... Но все - в пастельных тонах... Горенков повинен в гусарстве, халатности, но не в злоумышлении, - это даст ему свободу... Гуманизм, прежде всего гуманизм, Женя... И непременно расскажите о недобросовестности молодого репортера, пытавшегося на трагедии человека сделать себе имя: такого рода поведение в нашей прессе недопустимо.

Я предложил переговорить с Эдмондом Осининым; пишет он зло, резко, если возьмется - разнесет в щепы.

– А уговорите?
– спросил Тихомиров.
– Он не является героем моего романа, признаюсь: слишком мылист, выскальзывает из ладоней.

– У меня есть возможности подействовать, - ответил я.
– Он прислушивается к мнениям, постараюсь организовать.

Я сказал так не зря: еще работая в горкоме, мне пришлось дважды встречаться с Осининым в кабинете первого секретаря на совещаниях для узкого круга; его пригласили, потому что замолвил слово один из литературных патриархов, над сыном которого он в свое время шефствовал; выступил он там лихо, ударил по бюрократии и перестраховке, опираясь на брежневскую <Целину>; книгу трактовал как пламенный призыв к инициативе, рассматривал некоторые главы и фразы неожиданно, достаточно смело, именно тогда первый заметил: <Вот как надо выступать, товарищи! Я посоветую Лапину активнее использовать Эдмонда Лукьяновича на телевидении, там не хватает писательского слова>.

Помощники сообщили об этой реплике первого кому надо, и Осинина после этого легко приняли в Союз писателей. Точно зная, на кого следует ставить - ласковый теленок двух маток сосет, - он предложил свои услуги патриархам в качестве литературного функционера; в газете стал обозревателем по вопросам культуры; подготовил том избранных очерков, но поданы они были словно новая форма прозы; как и полагается, задействовал связи, после чего появились десятки рецензий: <Свежее слово в литературе>. Однако при этом, мне кажется, в глубине души Осинин понимал, что никакой он не писатель, и поэтому все время охотился за острыми темами, чтобы завоевать читателя не мастерством, а сенсацией - на это все падки.

...Я пришел к нему в кабинет лишь после того, как были организованы два звонка от нужных людей, сказал, как меня покорила его последняя телевизионная программа, <вы теперь выступаете не только как большой писатель, но как политический деятель с собственной линией>; он обожал, когда его хвалили, об этом мне нашептали в редакции; Осинин похлопал меня по плечу: <Старикашка, это все суета, главное - впереди... Ну, рассказывай, что у тебя? Времени - в обрез>.

– Эдмонд Лукьянович, полагаю, вы поймете меня верно: я бы хотел, чтобы этот разговор остался между нами... Речь пойдет о судьбе невинно осужденного человека - с одной стороны, а с другой - о будущем нашего товарища, Вани Варравина.

Поскольку на каждого мало-мальски заметного человека я начал вести досье - родословная, связи, компрометирующие материалы, моральный облик, я знал, что Осинин далеко не простое явление: всю жизнь он искал и налаживал связи с влиятельными, глубоко патриотическими силами на литературном фронте, хотя выступал порою с материалами, которые явно грешили новационными перекосами. Была даже зафиксирована фраза, сказанная в кругу его близких: <Интересно, кто из писателей, кроме меня, решится поставить вопрос о таинственном роке, тяготеющем над Россией?! Действительно, начиная с Петра Великого против всех прогрессивных реформ поднималась неподвижная, но могучая оппозиция: <Пусть все будет по-старому, любое новшество неугодно и вредит нашим традициям...>