Чтение онлайн

Костенко молча протянул мне паспорт, который я оставил Ситникову <в залог>, и обратился к тому человеку, что сидел рядом с шофером:

– Ну-ка, покажите.

Тот обернулся, показал мне фото: на троллейбусной остановке из-за моей спины - прямо в камеру <полароида>– смотрели два крепко сбитых парня.

– Раньше не встречались?
– поинтересовался Костенко.

Сначала я ответил:

– Нет.

Потом присмотрелся и ахнул: это были именно те парни, что заказывали себе <наполеоны> в кафе, где мы с Лисафет дожидались Гиви Квициния.

– Знаю

обоих, - ответил я.
– Точнее, не знаю, но видел их при весьма занятных обстоятельствах.

– В Чертаново, - коротко бросил Костенко шоферу.

– Зачем?!
– удивился я.
– Надо же в клинику Склифосовского!

– Шейбеко заберем.

Достав из деревянного ящика телефонную трубку, Костенко набрал номер, попросил Романа Натановича, поинтересовался, где матушка, Анна Ивановна, давно ли уехала, потом, когда трубку взял Шейбеко, помягчел лицом:

– Рома, я за тобой... Нет, пока без наручников... Да... Штык... Ах, знаешь? А за тобой прислали машину? Дольше прождешь. Я под светофоры за пять минут приеду, спускайся.

...Когда Шейбеко сел в машину, я подумал, что эти седые, франтоватые, благоухающие незнакомыми мне одеколонами люди должны говорить о том, что пристало их возрасту, но полковник, усмехаясь чему-то, склонился к доктору, заметив:

– Позавчера Мишаня Коршун выступил в <Будапеште>. Отмечал рождение внука. Конечно, не обошлось без процесса, был разбор, он же старый мастер толковищ... Батон запивал каждый рок-н-ролл валокордином, но был неумолим... Мне, знаешь, было чуток страшно: прошло тридцать пять лет, а я не чувствую, чтобы они изменились хоть в малости. За Левона, конечно, пили... Игоря помнишь?

– Блондина?

– Да.

– Получил генерала.

– Что ты говоришь! Но он же был автодорожником.

– Так он и есть автодорожник, доктор наук и генерал.

– Может, хоть что-то с нашими дорогами изменится. Позор, а не дороги, зря наших туристов в Европу пускают, насмотрятся порядка, начнут бранить власть.

Костенко вздохнул:

– Задушим... Наденем наручники - и в Соловки...

– Лариса была?

– До сих пор тоскуешь по ней?

– Но коммент, полковник...

– Она разошлась с Кирилловым.

– Знаю.

– Несчастная девка... Смешно. <Девке> сорок девять лет... Нет, положительно, мы нестареющее поколение.

– Как можно стареть нашему поколению, если мы были лишены детства и юности? Сразу стали взрослыми.

Костенко покачал головой:

– Мишаня уже на пенсии, за вредность им начинают отстегивать в пятьдесят пять, так он, знаешь ли, взял за полтысячи патент, калымит на <жигуленке>, обещает через год позвать за город - <куплю дачу>, счастлив рот до ушей... А Батона до сих пор мучают с патентом на домашний пансион у него же трехкомнатный кооператив, одну комнату готов сдавать - с семейными обедами; так нет же, не дают: <тащить и не пущать>, демократия имени <нет>...

– Не можешь позвонить в исполком?

– Конечно, не могу... Почему полковник угрозыска просит за <проклятого частника>? Не иначе как получил взятку... В таких вопросах понятие <дружба>

исключается нашими контролирующими бдунами. Никак не возьму в толк, откуда в наших людях такая трясучая ненависть к тому, что облегчает им жизнь сервисом? И слово-то какое паскудное изобрели <частник>? Все жители Советского Союза - с точки зрения формальной логики - частники.

Я не выдержал:

– То есть, как это?

– Очень просто, - ответил Костенко, удосужившись наконец представить меня доктору: - Это репортер Варравин.

– Тот самый?

– Видимо, - ответил Костенко.

– Это вы о чем говорите?
– снова озлился я.
– О комоде или чайном сервизе?

– Мы говорим о вас, - ответил Шейбеко.
– Я разыскал вас по просьбе Штыка.

– Так я закончу?
– продолжал Костенко, мельком глянув на часы.

Он дает Шейбеко время на расслабление, понял я; очень важно суметь расслабиться перед работой; нет, положительно, этот Костенко знает свое дело, крутой мужик... Хотя к нему более приложимо - судя по тому, как он говорил с доктором, - <парень>.

– Мне интересна ваша точка зрения, - сказал я.
– Она имеет прямое отношение к делу Горенкова... Кстати, вспомнил! Тот, квадратный - ну, которые следили за мной, - все время шаркает ногами, сидя за столом... Словно бы у него недержание...

– А может, он страстный?
– возразил Костенко.
– А за деталь спасибо, это для меня важно... Что же касается частника... Вот вы, например, частник? Можете не отвечать, я про себя скажу: частник - у меня есть <Жигули> и полдачи во Внуково. <Борцы с нетрудовыми доходами> достали из меня пару литров крови, требуя квитанции на каждый гвоздь и рулон рубероида. А я дальновидный, заранее ждал доноса - все бумажки хранил подшитыми... Нет бы этой комиссии заняться грязью в подъездах, незавершенками, очередями - ан не хотят! Там работать надо, а здесь схарчил ближнего - и кайф. Кстати, я даже знаю, кто на меня сигнализировал... Подполковник Сивкин, - пояснил Костенко доктору. Помнишь, он со мной приезжал в морг, когда зарезали Маркова?

Шейбеко кивнул; Костенко продолжил, снова мельком глянув на часы:

– И знаете, почему именно он стучал? Потому что пил втемную... Под одеялом. Он все пропивал, а я откладывал деньги в течение десяти лет. С каждой зарплаты. И в отпуск не ездил... Я вообще очень хороший человек, заключил он.
– Благодаря этому высший разум удерживает меня от неразумных поступков...

– Меня тоже, - ответил я.
– Именно поэтому я еще не собрал ни на машину, ни на половину дачи. Значит, я - не частник.

– А шкаф у вас есть?
– Костенко посмотрел на меня в упор.
– Койка? Чья это собственность? Ваша? Давайте же заменим слово <частник> на <личник>! Ни Маркс, ни община не возражали против личной собственности.

Шофер резко затормозил возле Склифосовского; лицо Костенко мгновенно изменилось, сделалось жестким, собранным:

– Ромка, спасай художника!

Через три часа белый Штык медленно поднял глаза с фотографии двух молодцов, показанной ему Костенко, и чуть заметно кивнул.