Чтение онлайн

И я рассказал о том, как получил письмо Каримова, - не я, конечно, а редакция; рассказал о Горенкове, Кузинцове, Чурине, Русанове, Штыке - обо всем, словом, что произошло в последние дни...

Реакция Костенко оказалась странной; напрягшись, он подался ко мне:

– Опишите-ка мне Чурина, а? Как мы говорим, дайте словесный портрет.

– Я его не видел. Только фотографии...

– Неважно. Он блондин?

– Скорее русый. Очень крупный...

– Очень крупный, говорите?
– Костенко перешел к чаю.
– Занятно... На подбородке вмятинка есть?

– Да. А в чем дело?

– К сожалению, не могу вам ответить, Иван Игоревич... Речь

идет о служебной тайне... На данном этапе, во всяком случае. Но я не совсем понял про вашу благоверную. Договаривайте... Когда нет одного звена, вся цепь рушится.

...Полчаса назад, как только я вошел в квартиру, позвонила Лиза; говорила быстро из автомата:

– Я с Гиви! Куда ты запропастился? На собрании все будет в порядке! Не волнуйся! Все выступят за тебя. Я - первая, чтобы снять гниль... Сейчас мы около Тамары... Сначала к ней приехал Русанов, а потом Оля с ее мамой. Видимо, с мамой, я так подумала... Высокая дама, седая, красивая, с очень большими глазами...

Это была Глафира Анатольевна, сомнений быть не могло.

– Лиза, - как можно спокойнее сказал я, - сейчас же иди к Гиви... Не будь одна ни секунды, возможно, за вами смотрят.

Она рассмеялась:

– Дорогой товарищ Шерлок Холмс, о чем ты?!

– Пожалуйста, сделай то, что я тебе говорю. И скажи Гиви, что те два парня, что сидели в кафе - помнишь, они вошли следом за ним, такие квадратные, - арестованы...

– Какие парни?!

– Они сели возле двери, один еще постоянно шаркал ногами...

Лиза вздохнула:

– Не смотрела я ни на каких парней! Я всегда на тебя смотрю... Ой, погоди, тут три человека ждут очереди, позже перезвоню...

– Лиза!
– закричал я, но она положила трубку.

Выслушав меня, Костенко сокрушенно покачал головой, позвонил в управление; сказал, чтобы срочно получили фото замминистра Чурина, потом, назвав адрес Тамары, попросил немедля отправить туда группу...

– Вообще-то вы зря обо всем этом не рассказали с самого начала...

– Тогда я не имел бы права выступить с моей публикацией. В действие вступит бюрократическая машина...

– Имеет место быть, - согласился Костенко.
– С одной стороны... А с другой - я волнуюсь за ваших друзей. Мужество - хорошо, безрассудство преступно... Кстати, вы - цепко-наблюдательный человек: один из арестованных, Антипкин, действительно постоянно шаркает ногами, словно боится описаться... Выдержкой вы тоже не обделены, - я бы сразу сказал о звонке вашей приятельницы, возможно, и она ходит по лезвию бритвы... Значит, полагаете, благоверная принесла сюда записную книжку Штыка и сунула ее в ваш письменный стол?

– Никто другой этого сделать не мог. Или я, или она.

– А какой ей навар? Или - чары злодейки Тамары?

– Вы верите в гипноз, магию и прочее?

– Верю. Но с определенного рода допусками. Можно, я задам вам вопрос? Только без обид, по-мужски?

– Если этот вопрос тактичен...

– Любой вопрос тактичен, если предполагает возможность ответа. Вопрос и право на ответ - визитная карточка демократии.

Все-таки у нас дурацкое воспитание: всех и каждого мы норовим встретить по одежке... С юности - и не потому что жили мы туго - я не верю надушенным седоголовым красавцам в шелково-переливных костюмах... В сороковых, говорят, такого рода людей обзывали <плесенью>, <стилягами> (дико, ведь <человек - это стиль>?!), потом в пятидесятых Никита Сергеевич, добрый человек, проповедовал <косоворотку>, а уж после началась пора галстуков, жилеток, крахмальных сорочек, переливных костюмов, пора болтовни и безвременья...

Этот полковник забивает гвоздь по шляпку, точен в формулировках, атакующ и честен...

– Спрашивайте, - сказал я.

– Меня интересует вот что... Вы с Олей подходили друг другу? Она по-настоящему чувствовала вас? Вы - ее?

– Я ее... Я любил... Даже не знаю, как сказать - в прошлом или настоящем... Мне было с ней очень хорошо...

– А ей? Я не зря спрашиваю... И дело не в том, сильный вы мужчина или слабый; просто существует такой термин, как <сексуальная совпадаемость>... И она обязана быть двухсторонней. Я спрашиваю не из пустого любопытства оно, вы правы, было бы верхом бестактности... По нашим данным, к чародейкам идут женщины, обделенные... нежностью... Я не говорю ни о беде с пьяницами мужьями, ни о скандалах из-за того, что молодые живут в одной комнате со стариками, - это не ваш случай... Я размышляю именно о чувственности... О том, что принадлежит только вам двоим... Знали б проблему - могли дать научную рекомендацию: <Вы друг другу не подходите, лучше расходитесь, пока нет детей, потом будет сложнее, да еще искалечите жизнь ребенка...> Перетерпится - слюбится!.. Мура собачья, хватит терпеть попусту! Тем более в любви... А вопрос совпадаемости биополей? Раньше мы это понятие гоняли: <Этого не может быть, потому что не может быть никогда>... А теперь уперлись лбом в проблему и снова поняли: опоздали в теории, отстали лет на тридцать и айда погонять... Наука - не конь, из-под плетки работать не может.

– Я допускаю другую возможность... Хотя не отвожу те две, о которых вы сказали... Оля... Моя жена... Она очень скрытный человек... Может быть, я чего-то не понимал, а спросить в лоб мы не умеем, россияне не американцы - те все называют открыто, без околичностей... Но мне кажется, что Тамара подбиралась через Олю к ее матушке...

– Почему?

– Это тоже - вне дела, только для размышления, ладно? Тогда расскажу.

– Я боюсь ответить утвердительно...

– Почему?

– Потому что в деле, которое начинает вырисовываться, нельзя ничего отводить в сторону... Я буду обязан встретиться с вашей тещей... И с женой тоже - если здесь обнаружат ее пальцы... Я понимаю, женщина ждет ребенка, жизнь на сломе, понимаю - жестоко; а если с этим связана трагедия Штыка? Поэтому, думаю, и о теще надо подробнее сказать...

– Я всегда брезговал стукачами, полковник... Я не намерен изменять своей позиции...

– Вы мне симпатичны, Иван Игоревич, но не надо ездить по травке на коньках... Вы же прекрасно понимаете, что я, увидав вас в мастерской Штыка, обязан понять до конца, отчего вы там объявились... За вас говорит показание Шейбеко: художник, мол, вас истребовал, как только открыл глаза. Это в вашу пользу. Вы вели свое расследование, и здорово это делали, я восхищен, это честно... Но ведь вы не хотите открывать всю правду не только потому, что речь идет о ваших близких... Вы по-прежнему опасаетесь, что это может помешать публикации вашего сенсационного исследования... Или я ошибаюсь?

Сначала я хотел ответить однозначным - <нет, не боюсь>, но потом ощутил в словах Костенко известную долю истины. Да, профессия, особенно наша, действительно делает человека своим подданным... Наверное, иначе нельзя... <Цель творчества - самоотдача, а не шумиха, не успех>... Но ведь ты думаешь о собственном успехе, сказал я себе, это живет в тебе, может, даже помимо воли. Воля тут ни при чем, возразил я себе; это естественное состояние личности: видеть результат своего труда не безымянным, а позиционным, напечатанным ко всеобщему сведению.