Шрифт:
Юлиан Семенович Семенов
РЕПОРТЕР
I Я, Иван Варравин
_____________________________________________________________________
Газета легко дала мне эту командировку, оттого что письмо было поразительное:
<Молодые друзья! Я обращаюсь к вам, в комсомольскую прессу,
после того, как отправил в Москву заявление: <Прошу освободить меня
от должности Председателя Совета Министров нашей автономной
республики и - одновременно - отозвать из Верховного Совета>.
Я поступил так не потому, что чувствую за собою какую-то вину.
Все проще: талантливый человек, которого я поддерживал, сидит в
тюрьме по обвинению в особо крупных хищениях. Так как я еще не
получил
журналистом и порассуждать вместе с ним о житье-бытье, покуда в моих
руках находятся необходимые архивы. После этого журналисту следует
обратиться в прокуратуру, а уж потом - в колонию, где отбывает срок
Василий Пантелеевич Горенков. В его деле, как в капле воды,
отражаются проблемы нашей сегодняшней жизни.
С уважением Каримов Рустем Исламович>.
...С трудом протолкавшись сквозь аэрофлотовский тоннель, что ведет на посадочную площадку (как же мы умеем организовывать очереди!), я устроился возле иллюминатора; нет большего счастья, чем наблюдать взлет, ощущая таинственность мгновенья отрыва огромной махины от бетона и переход людской общности в новое, небесное состояние, которое несколько десятилетий тому назад казалось утопией, несмотря на то, что еще в прошлом веке Жюль Верн старался такого рода сказку представить своим читателям вполне возможной былью...
Однажды моя подружка по газете Лиза Нарышкина выискала у Лескова поразительный пассаж о том, что Писемский литературное оскудение прежде всего связывал с размножением железных дорог, которые полезны торговле, но для художественной литературы вредны.
Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, замечал Писемский, и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда - все скользит. А бывало, как едешь в Москву на <долгих> в общем тарантасе, да ямщик тебе попадет подлец, и соседи нахалы, и постоялый дворник шельма, а <куфарка> у него неопрятище, - так ведь сколько разнообразия насмотришься! А еще как сердце не вытерпит - изловишь какую-нибудь гадость во щах, - да эту <куфарку> обругаешь, а она тебя на ответ вдесятеро иссрамит, так от впечатлений просто и не отделаешься... И стоят они в тебе густо, точно суточная каша преет, - ну, разумеется, густо и в сочинении выходило; а нынче все это по-железнодорожному - бери тарелку, не спрашивай, ешь, - пожевать некогда; динь-динь-динь - и готово, опять едешь, и только у тебя всех впечатлений, что лакей сдачей обсчитал...
Лесков на это приводил в пример Диккенса, который писал в стране, где очень быстро ездят, однако видел и наблюдал много, и фабулы его рассказов не страдают скудностию содержания.
Сто лет как прошло, подумал я, а давешние споры не кончены: оренбургское литературное объединение бранит столичное - мол, не расстилаются перед изначалием, а ведь только через него можно сделаться писателем! Москвичи изучают теперь лишь Пастернака с Гумилевым да Мандельштама, перед классикой не немеют - стыд и позор! Странное мы сообщество, право! Постоянно боремся за единообразие, непременно хотим, чтобы лишь наше мнение сделалось всеобщим; я - прав, остальные - дурни или того хуже. Триста лет ига сменились тремястами годами собственного крепостничества; многие у нас ныне сердятся, когда крепостничество называют рабством, мол, <клевета на народ>, ан, увы, не клевета, а факт истории; замалчивать историю то же, что лгать больному или туберкулезника лечить от простуды; неосознанное предательство так же опасно, как и заранее спланированное. Да и четверть века - с двадцать восьмого по пятьдесят третий - тоже даром не прошли, родился стереотип нового страха, надежда лишь на того, кто все знает, все понимает и все умеет, ощущение собственной малости и незащищенности, разве такое можно оставлять вне исследования? Масоны - масонами, а история - историей: владелец типографии Новиков, брошенный матушкой Екатериною в каземат,
...Между прочим, отчего при полете в Варшаву - а это всего два часа курить в салоне разрешается, а когда пилишь в Сибирь шесть часов, не моги?.. Салтыков-Щедрин? <Хорошо иностранцу, он и у себя дома иностранец>?
Я дождался, когда погасло табло, самолет пробил дождевые облака, распластался над белым туманом и словно бы остановился, набрав девятисоткилометровую скорость. Расстегнув свою сумку - чудо что за сумка, можно слона затолкать, - я достал конспекты и принялся - в который уже раз - систематизировать выписки.
Честно говоря, я не знаю, что у меня получится из того, что уже сделано: во всяком случае, методологически я сопряг эпизоды нашей экономической бестолковщины (а может, осознанного саботажа) с тем, что писал в свой последний год Ленин: <Всячески и во что бы то ни стало развить оборот, не боясь капитализма, ибо рамки для него у нас поставлены (экспроприацией помещиков и буржуазии в экономике, рабоче-крестьянской властью в политике) достаточно узкие, достаточно <умеренные>.
Словно бы ожидая возражений со стороны догматиков, Ленин идет дальше: <Нам надо не бояться признать, что... еще многому можно и должно поучиться у капиталиста>.
Или: <Система смешанных обществ есть единственная система, которая действительно в состоянии улучшить плохой аппарат Наркомвнешторга, ибо при этой системе работают рядом и заграничный и русский купец. Если мы не сумеем даже при этих условиях подучиться и научиться и вполне выучиться, тогда наш народ совершенно безнадежно народ дураков>.
Из плана брошюры о продналоге: <Свобода торговли для: а) развития производительных сил, б) для развития местной промышленности, в) для борьбы с бюрократизмом...>
То есть, выходит, личная инициатива противополагалась Лениным бюрократии? Значит, он искал экономические формы борьбы против нее, понимая, какая это страшная угроза для революции?
<Советские законы очень хороши, - пишет он далее, - потому что предоставляют все возможности бороться с бюрократизмом и волокитой, возможность, которую ни в одном капиталистическом государстве не предоставляют рабочему и крестьянину. А что - пользуются этой возможностью? Почти никто! И не только крестьянин; громадный процент коммунистов не умеет пользоваться советскими законами по борьбе с волокитой, бюрократизмом или таким истинно русским явлением, как взяточничество. Что мешает борьбе с этими явлениями? Наши законы? Наша пропаганда? Напротив! Законов написано сколько угодно! Почему же нет успехов в этой борьбе? Потому, что нельзя ее сделать одной пропагандой, а можно завершить, если только сама народная масса помогает. У нас коммунисты, не меньше половины, не умеют бороться, не говоря уже о таких, которые мешают бороться>.
И - резко: <Мы живем в море беззаконности... Общий итог: местная бюрократия - есть худшее средостение между трудящимся народом и властью>.
Как посыл для размышления - вопрос и вывод: <Каковы экономические корни бюрократизма?.. Раздробленность, распыленность мелкого производителя, его нищета, некультурность, бездорожье, неграмотность, отсутствие о б о р о т а между земледелием и промышленностью...>
А затем - о культуре: <От всеобщей грамотности мы отстали еще очень сильно и даже прогресс наш по сравнению с царскими временами (1897 годом) оказался слишком медленным. Это служит грозным предостережением и упреком по адресу тех, кто витал и витает в эмпиреях <пролетарской культуры>. Это показывает, сколько еще настоящей черновой работы предстоит нам сделать, чтобы достигнуть уровня обыкновенного цивилизованного государства Западной Европы... Мы не заботимся или далеко не достаточно заботимся о том, чтобы поставить народного учителя на ту высоту, без которой и речи быть не может ни о какой культуре: ни о пролетарской, ни даже о буржуазной>.